Всего за 14.93 руб. Купить полную версию
Но то-то и беда, что он никому не мог доверять. Когда они вернутся домой, кто-нибудь из них обязательно похвастается. Все это время он отходил назад, отмахиваясь пухлой ладонью, мотая головой, и чуть не наткнулся на склеп Лопесов. Он был в страхе, но что-то вроде гордости подступило к его горлу: с ним вновь обращались как со священником, уважительно.
- Если бы я мог, дети мои… - сказал он.
В тот же миг на кладбище воцарилась смертельная тоска. Они привыкли терять детей, но не привыкли к тому, что хорошо знакомо всему миру, - к гибели надежды. Женщина заплакала без слез, издавая такие звуки, словно что-то душила в себе. Старик упал на колени, простирая руки.
- Падре Хосе! Ведь никого нет, кроме вас…
Казалось, он умолял о чуде. Падре Хосе охватило сильнейшее искушение - рискнуть и прочесть молитву над могилой; он почувствовал огромное желание исполнить свой долг и начертал в воздухе крестное знамение, но затем, подобно отраве, пришел страх. Там, у пристани, его ждали презрение и безопасность, он хотел туда. В отчаянии падре Хосе рухнул на колени и умоляюще сказал:
- Оставьте меня. Я недостоин. Разве вы не видите? Я трус.
Два старых человека стояли на коленях друг против друга среди могил, а маленький гробик лежал в стороне, как забытый повод к этой странной сцене.
Хосе понимал, насколько все это нелепо. Многолетний самоанализ научил его видеть себя таким, каков он есть, - толстым, безобразным, старым и униженным. Казалось, умолк призывный ангельский хор и сменился голосами детей во дворе, еще более визгливыми и гнусными, чем прежде: "Иди спать, Хосе, иди спать!" Он знал, что был во власти непростительного греха - отчаяния.
* * *
- "И вот наконец, - читала мать, - настал благословенный день, когда для Хуана кончился период послушничества. О, какой же это был радостный день для его матери и сестер; но также и немного грустный, ибо плоть немощна, и они не могли не испытывать легкой печали в сердце, теряя сыночка и старшего брата. Ах, если бы они знали, что в тот день обретают святого, который будет молиться за них на небесах!"
- А у нас тоже есть такой святой? - спросила младшая девочка с кровати.
- Конечно.
- А зачем им был нужен еще один святой?
Мать продолжала чтение:
- "На следующий день вся семья приняла причастие из рук сына и брата. Потом они нежно простились, - не ведая, что в последний раз - с новым воином Христовым и вернулись домой в Морелос. Уже сгущались тучи, и президент Кальес внес на обсуждение антикатолические законы во дворце Чапультепек. Дьявол был готов обрушиться на бедную Мексику".
- А расстрел скоро будет? - спросил мальчик, ерзая у стены.
- "Хуан, - монотонно продолжала мать, - готовился к предстоящим бедственным дням, всячески умерщвляя свою плоть, и об этом не знал никто, кроме его духовника. Товарищи его ни о чем не подозревали, ибо он, как обычно, оставался душой и сердцем всех веселых бесед, а на празднике основателя Ордена он…"
- Знаю, знаю, - сказал мальчик. - Играл в спектакле.
Девочки изумленно открыли глаза.
- Ну и что ж такого, Луис? - спросила мать, останавливаясь и заложив пальцем страницу запрещенной книги. Он ответил ей угрюмым взглядом. - Ну и что ж такого, Луис? - повторила она. А потом, выждав, продолжала чтение; девочки следили за братом с ужасом и восхищением.
- "Ему разрешили, - читала мать, - поставить маленькую одноактную пьесу, посвященную…"
- Знаю, знаю, - сказал мальчик. - Катакомбам.
Мать, поджав губы, продолжала читать:
- "…посвященную гонениям на первых христиан. Наверное, он вспомнил, как в детстве играл Нерона перед добрым старым епископом. Но теперь он попросил, чтобы ему дали комическую роль - римского продавца рыбы".
- Я не верю ни одному слову, - сказал мальчик с угрюмым раздражением. - Ни одному слову.
- Как ты смеешь?
- Все это слишком глупо.
Девочки оцепенели, глядя на него большими, темными, благочестивыми глазами.
- Ступай к отцу!
- Куда угодно, лишь бы подальше от… этого… этого…
- Скажи ему то, что ты говорил мне!
- …от этого…
- Ступай из комнаты!
Он хлопнул дверью. Отец стоял у зарешеченного окна в гостиной, глядя на улицу. Жуки ударялись о керосиновую лампу и ползали со сломанными крыльями по каменному полу. Мальчик проговорил:
- Мама сказала, чтоб я сказал тебе, что не верю, что книга, которую она читает…
- Какая книга?
- Божественная.
- А, эта! - грустно сказал отец. Прохожих на улице не было. После половины десятого все фонари гасили. - Ты должен понять, - продолжал отец. - Видишь ли. Для нас все кажется конченным. Эта книга напоминает нам детство.
- Она такая глупая!
- Ты не помнишь времени, когда здесь была Церковь. Я был неважным католиком… но она означала… музыку, огни, место, где можно сидеть в прохладе… Ну и для твоей матери это было какое-то занятие. Если бы у нас вместо этого был театр, мы бы не чувствовали себя такими одинокими.
- Но этот Хуан, - сказал мальчик, - выглядит таким дураком…
- Но его убили, не так ли?
- Вилья, Обрегон и Мадеро тоже погибли…
- Кто тебе рассказал об этом?
- Мы все в это играем. Вчера я был Мадеро, меня расстреляли на площади за попытку к бегству.
Откуда-то в вечерней духоте раздалась барабанная дробь; гнилой запах с реки наполнил комнату; к нему привыкли, как в городах привыкают к копоти.
- Мы разыгрались, и мне досталось быть Мадерой, Педро - Уэртой. Он бежал в Веракрус по реке. Мануэль преследовал его - он был Каррансой.
Отец стряхнул жука с рубахи, глядя на улицу. Марширующие шаги приближались.
- Наверное, мама сердится.
- Зато ты нет.
- Что проку? Здесь нет твоей вины. Нас тут бросили.
Прошли солдаты, возвращавшиеся в казармы на холмы, где когда-то стоял собор; несмотря на барабанный бой, они шли не в ногу и выглядели голодными; это были новички. Точно во сне, шли они по темным улицам, а мальчик следил за ними глазами, полными волнения и надежды, пока они не скрылись из виду.