Десять минут спустя в камеру внесли еще одни двухэтажные нары. Жирнюга Освальд едва-едва мог протиснуться в узеньком проходе. Ли похвастался Освальду, что немного знаком с Чарли Теком. О Карлтоне Мозесе, однако, он отзывался с менее теплым чувством. Поговаривали, что Карлтон в буквальном смысле продал собственную бабушку, вернее, обменял ее на "форд-кабриолет XRI". Жирнюга Освальд считал, что это враки. На его взгляд, такой обмен не лезет ни в какие ворота. Кому нужна чья-то бабка?
Их рассуждения прервал приход Чарльза и Карлтона; новые сокамерники тащили груды постельных принадлежностей, ощетинившихся жесткими складками.
Это был худший день в жизни Чарльза. Он никак не ожидал, что его отправят в тюрьму. Но - отправили. И вдобавок успели подвергнуть чудовищным унижениям; самое, пожалуй, отвратительное - ему раздвигали ягодицы, проверяя, не пытается ли он пронести наркотики в обход закона. Тем временем дверь захлопнули, и все четверо уставились друг на друга.
Чарльз смотрел на Освальда и думал: Боже ты мой, этот человек просто неприлично жирен.
Ли смотрел на Карлтона и думал: не иначе как он и вправду обменял свою бабульку на машину.
Жирнюга Освальд смотрел на Чарльза и думал: слушайте, это ж самая настоящая перенаселенность тюрьмы. Обязательно напишу про это в Европейский парламент.
- Сколько получил, Чарли? - спросил Ли.
- Шесть месяцев.
Чарльзу уже казалось, что в камере нечем дышать.
- Значит, выйдешь через четыре, - сказал Ли.
- Если будет хорошо себя вести, - заметил Карлтон, укладывая свои пожитки на свободные верхние нары.
Освальд вновь уткнулся в книгу Мадхура Джаффри. Он понятия не имел, как обращаться к особе королевской крови. "Сэр" или "ваше королевское высочество"? Завтра надо взять в тюремной библиотеке книгу по правилам этикета.
Встав на цыпочки, Чарльз заглянул в маленькое, забранное решеткой окошко. Видно было лишь кусочек красноватого неба и макушку дерева, опушенную молодой нежно-зеленой листвой. Явор, определил Чарльз. И стал думать про свой огород, который ждет его не дождется. Молодые побеги, проросшие семена и пикированная рассада тоскуют по нему. Он опасался, что Диана забудет увлажнять почву в лотках для семян и в подвесных корзинах с рассадой. Он умолял ее неукоснительно пасынковать помидоры; не упустила бы она их. Будет ли она исправно вливать в ящики с перегноем по полтора литра в день? Бросает ли, как прежде, овощные очистки в его компостную кучу? Надо немедленно написать ей подробные указания.
- Бумаги у кого-нибудь не найдется? - спросил он.
- Газетки, что ль? - озадаченно переспросил Ли Крисмас.
- Писчей бумаги, почтовой, - уточнил Чарльз.
- Письмо писать собрался? - спросил Карлтон.
- Да.
Про себя Чарльз уже было подумал, что, сам того не замечая, перешел то ли на французский, то ли на валлийский язык.
- Дак ведь надо, чтоб начальство само тебе все выдало, - объяснил Карлтон. - На одно письмо в неделю.
- Только одно? - удивился Чарльз. - Какая нелепость. Мне необходимо написать множеству людей. Я обещал матери…
Однако тут он почувствовал новую безотлагательную нужду. Ему приспичило сходить в уборную. Он тронул кнопку звонка возле двери и стал ждать. Остальные молча наблюдали за ним. Две минуты спустя Чарльз бешено давил на кнопку пальцем. Терпеть уже не было никакой возможности. Прошла еще одна мучительная минута, и в дверях появился мистер Пайк. Чарльз напрочь забыл, где находится.
- Наконец-то, - с упреком сказал он. - Мне нужно в уборную; где она?
Лицо Пайка под форменной фуражкой стало мрачнее тучи.
- "Наконец-то"? - насмешливо передразнил он Чарльза. - Я тебе скажу, Тек, где уборная. Вот она. - Он ткнул пальцем в стоящий на полу сосуд. - Ты сейчас в тюрьме, вот и сливай в парашу.
- Будьте добры, - обратился Чарльз к сокамерникам, - выйдите на минутку, пока я…
В ответ раздался неудержимый хохот. Схватив Чарльза за плечо, мистер Пайк подвел его к параше и, сбив с нее начищенным сапогом пластмассовую крышку, провозгласил:
- Мочеиспускание и опорожнение кишечника, Тек, происходит здесь.
- Но это же варварство, - возмутился Чарльз.
- Берегись, Тек, ты вот-вот нарушишь тюремные правила, тогда добра не жди.
- А каковы эти правила? - обеспокоенно спросил Чарльз.
- Вот нарушишь, тогда узнаешь, - с явным удовольствием ответил Пайк.
- В этом есть что-то кафкианское.
- Возможно, - промолвил Пайк, понятия не имевший, что значит это слово. - Но правила есть правила, и не жди от меня поблажек только потому, что когда-то ты был наследником престола.
- Я и не ждал поблажек, я…
Но Пайк уже захлопнул за собой дверь; не в силах больше удерживаться, Чарльз поспешил к пластмассовому сосуду и смешал свою мочу с мочой Освальда и Ли.
- Я читал книгу Кафки, - застенчиво сказал Освальд. - "Процесс" называется. Там одного парня судят, а ему и невдомек за что. Ну и в конце концов ему крышка. Скучища смертная.
Чтобы отвлечь их от оглушительного звона струи в параше, Чарльз сказал:
- Но как невероятно убедительно передана гнетущая атмосфера, вы разве не находите?
- Не, скучища смертная, - повторил Жирнюга Освальд.
Чарльз привел себя в порядок и, вновь подойдя к двери, нажал на звонок, попутно объясняя Ли, Карлтону и Освальду, что забыл попросить у Пайка письменные принадлежности. Но Пайк уже распорядился, чтобы на звонки из камеры номер семнадцать не отвечали. В конце концов небо за окошком потемнело, ветки явора исчезли, и Чарльз убрал палец с кнопки звонка. Он отклонил предложение Ли почитать его книжку, заметив:
- "Быстрое авто" - это не книга, а журнал.
Карлтон уселся за письмо жене и то и дело спрашивал Чарльза, как пишутся слова "достаточно", "протирать ", "потому что", "соски", "развлечение", "вторник" и "условно-досрочное освобождение".
Освальд в одиночку съел целую пачку печенья, тихонько, чтобы не шуршать оберткой и не потревожить сокамерников, выуживая его по штучке из пакета.
Наконец лампочка под потолком погасла, остался гореть лишь красный ночник, и заключенные принялись укладываться. Тюрьма, однако, не затихала. До них доносились крики, звяканье ключей и высокий тенорок, распевавший: "Благослови, Господь, принца Уэльского". Закрыв глаза, Чарльз стал думать о своем саде-огороде и вскоре заснул.
35. Платина
Из примерочной магазина на Слоун-стрит Саяко вышла в костюме, сшитом по последней моде, как на обложке английского журнала "Вог". Костюм прошедшего сезона небрежной кучкой валялся на полу примерочной. Саяко осмотрела себя в большом зеркале сверху донизу. Менджер, стройная, вся в черном, стояла позади.
- Этот цвет вам очень к лицу, - сказала она, улыбаясь широкой профессиональной улыбкой.
- Беру, - сказала Саяко. - Еще возьму такой же темно-синий, бледно-желтый и цвета фрез.
Менеджер внутренне возликовала. Значит, они выполнят недельный план продажи. И она может еще по крайней мере месяц за свое место не волноваться. Боже, благослови японцев!
В одних чулках Саяко подошла к стенду с замшевыми мокасинами.
- И вот эти туфли - под цвет костюмам, размер четвертый, - сказала она.
Образцом для нее служила девица-манекен из стеклопластика, небрежно и очень натурально привалившаяся к прилавку; на ней был точно такой же кремовый костюм, что и на Саяко, а также мокасины, которые Саяко только что заказала, и сумочка - ее Саяко сейчас закажет, да не одну, а четыре: темно-синюю, кремовую, бледно-желтую и цвета фрез. Белокурый нейлоновый парик на манекене так и сиял. Девица прикрыла голубые глаза, словно в упоении от собственной арийской прелести.
До чего же красивая, подумала Саяко. Стащив с манекена парик, она надела его себе на голову. В самый раз.
- Это тоже беру, - сказала Саяко.
И протянула менеджеру платиновую кредитную карточку, на которой стояло имя ее отца, императора Японии.
Пока менеджер вводила в компьютер волшебные цифры с карточки, Саяко примерила зеленое пальто мягчайшей замши, которое демонстрировала другая искусственная красотка, в рыжем парике, сидевшая в "шпагате" на полу магазина. Пальто стоило без одного пенса тысячу фунтов.
- А это у вас каких еще цветов есть? - спросила Саяко у продавщицы, упаковывавшей ее костюмы, туфли, сумки и парик.
- Еще только одного цвета, - ответила продавщица (а про себя подумала: "Господи, да мы сегодня после работы обязательна дерябнем"). Сбегав на склад, она скоренько вернулась с таким же роскошным пальто цвета топленых сливок.
- Да, - сказала Саяко. - Беру оба, и сапожки - в тон, конечно, размер четвертый. - И она указала на сапоги рыжеволосой красотки.
Груда на прилавке росла. Стоявший у двери телохранитель Саяко нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Лимузин, оставленный против входа, уже привлек внимание дорожного инспектора. Он обменялся с водителем неприязненными взглядами, однако оба точно знали, что дипломатический номер машины полностью исключает возможность налепить на лобовое стекло штрафную квитанцию.
Когда принцессу с покупками увезли, заведующая и все продавщицы принялись кричать, визжать и обниматься от счастья.
Сидя на мягких подушках позади шофера, Саяко разглядывала Лондон и его жителей. До чего же чудные эти англичане, думала она, лица у них так и ходят ходуном, носы огромные, а уж кожа! Саяко засмеялась, прикрыв рот ладошкой. Кожа белая, розовая и даже красная! А какие они высоченные! Такая высота и не нужна вовсе. Взять, например, ее отца: он хоть и низенький, а император Японии.