В кабинет вошел Ларри О’Рурки. С присущей ему вежливостью он уже успел склонить остальных чиновников - как теоретически, так и практически - к поспешной эвакуации. Все служащие были выдворены. Диллон, осмотрев помещение, это подтвердил. Теперь оставалось лишь запастись терпением и следить за тем, как будут разворачиваться события.
Маккормак закурил трубку и предложил товарищам сигареты. Спустился Кэффри.
III
Келлехер и Галлэхер с винтовками в руках стояли перед почтой. Зеваки держались на расстоянии и глазели. Сочувствующие, соблюдая такую же дистанцию, махали руками, шляпами, носовыми платками, выражая одобрение, а два инсургента время от времени потрясали винтовками в ответ. При этом особо пугливые прохожие отходили в сторону. Британцев в округе не наблюдалось.
На набережной, около пришвартованного норвежского парусника, слонялись скандинавские матросы; они с любопытством взирали на происходящее, но от комментариев воздерживались.
Галлэхер спустился с крыльца и прошелся до угла Саквилл-стрит. На мосту О’Коннелла не было ни души. На другой стороне реки, облепив как мухи белокаменную статую Уильяма Смита О’Брайена, копошились любопытные; они тоже выжидали.
Воздав - про себя - почести великому заговорщику, Галлэхер повернулся спиной к водам Лиффи и стал обозревать Саквилл-стрит. В непосредственной близости возвышался украшенный пятью десятками бронзовых ликов памятник О’Коннеллу, отпугивающий любопытных своей простреливаемостью; рядом стоял трамвай, освободившийся от пассажиров, кондукторов и вагоновожатых. Чуть дальше какой-то прохожий застыл перед статуей преподобного Мэтью. Галлэхера мало интересовали причины подобного поклонения; он мысленно осквернил, что, кстати, делал постоянно, и даже натощак, память этого увековеченного поборника трезвого образа жизни.
Ирландский флаг развевался и над домом № 43 - штаб-квартирой Центрального комитета Национальной Лиги, и над гостиницей "Метрополь", и над Главпочтамтом. Поодаль пятидесятиметровая колонна возносила в сырое небо каменного Нельсона.
Прохожие, приезжие, любопытствующие, переживающие, праздношатающиеся не появлялись. Время от времени какой-нибудь инсургент или какие-нибудь инсургенты перебегали улицу с винтовкой или револьвером в руках.
Британцы по-прежнему безмолвствовали.
Галлэхер ухмыльнулся и возвратился на свой пост.
- Все в порядке? - спросил Келлехер.
- Стяг Эйре реет над ключевыми объектами О’Коннелл-стрит, - ответил Галлэхер.
Разумеется, он никогда не называл эту улицу Саквилл-стрит.
- Finnegans wake! - закричали они в один голос, потрясая над головой оружием. Сочувствующие на другом берегу поддержали, зеваки отошли в сторонку. Кэффри принялся закрывать ставни.
IV
И все-таки, говорила себе Герти Гердл, и все-таки эти современные уборные так далеки от совершенства, эти водосливные устройства производят такой шум, о my God! ну прямо гул мятежной толпы, правда, я никогда не слышала гула мятежной толпы, нет, просто толпы, да, скопления людей, которые собираются и кричат, это водосливное устройство производит аналогичные звуки, этот непрекращающийся вой, это бульканье наполняющегося сливного бачка, когда же это прекратится? нет, до совершенства, конечно же, еще далеко, не хватает некоей конфиденциальности. Мне следует привести в порядок прическу. Чтобы понравиться кому? хотелось бы мне знать. Мой дорогой суженый, командор Сидней Картрайт, и когда он еще приедет, чтобы полюбоваться на мою чудесную гриву? Когда я смогу его увидеть, моего дорогого суженого? Когда? А пока, Господи всемилостивый, кому я могу нравиться? Опять эти люди, которые непонятно куда бегут. Боже милостивый, и зачем они бегут? Но я думала не об этом. Я думала о своих волосах. Две минуты назад все эти люди заходили, забегали, запрыгали. Все это началось только что. Вместе с шумом водосливного устройства прозвучало что-то еще. Что же? Что-то вроде... выстрела. Взрыва. Какая чушь. Самоубийство. Может быть, это мистер Дюран покончил с собой. Он так меня любит. И так почтительно. А я его не люблю. Ну вот, я почти привела в порядок свои волосы. Выстрел. Он покончил с собой из-за меня. Какая глупость. А эти люди все бегают. С ума они посходили. Боже милостивый. Какая я дура. Боже милостивый, Господи всемилостивый. Да, что-то взорвалось. Загорелось. Почему же они не кричат: "Пожар!" - если в доме пожар? Они не кричат: "Пожар!" Это из-за слива воды я подумала о пожаре. Наверное, пора уже отсюда выходить. Мистер Кейн опять подумает, что я долго отсутствовала. Ох уж эта работа. Ах, наконец-то они перестали бегать. Наконец-то. Ох уж эта работа. Мистер Кейн со своими седыми волосами и розовой перхотью. Придется терпеть его еще какое-то время. Я никогда не видела ни восстания, ни революции. Здесь все об этом говорят. Здесь все об этом говорят. Здесь все об этом говорят. Чем больше говорят о войне во Франции, тем прочнее мир здесь. Какая умиротворенность. Какое затишье. Они больше не бегают. А почему это они больше не бегают? Больше не. И меньше не. Вообще не. Пора выходить. Почему же я не выхожу? Почему же я не выхожу? Почему же? Ладно. Я сделала все, что мне было нужно. Какая тишина. Итак, возьмись за дверную ручку-задвижку. Поверни. Тихонько открой дверь. Почему тихонько? К чему все эти предосторожности? Боже милостивый, неужели я сошла с ума? Какая глупость. Я открываю дверь.
V
Открыв дверь, она увидела в коридоре какого-то мужчину с револьвером в руке. Он ее не заметил. Она немедленно закрыта дверь и, прислонившись к раковине, схватилась за сердце, бьющееся изо всех сил о реберные прутья.
VI
- Я все обошел, - сообщил Ларри О’Рурки. - Ни души. Кэффри, Келлехер и Галлэхер забаррикадировали весь первый этаж, кроме входной двери. Ее тоже можно завалить, если понадобится.
- Бояться нам некого, - сказал Диллон.
- И что это значит? - спросил Маккормак.
- А то, что не понадобится ее заваливать.
- Думаешь, англичане не объявятся?
- Нет. Им сейчас не до этого. Дело в шляпе.
- И что это значит? - спросил Маккормак.
- А то, что они даже стрелять не будут; сразу объявят капитуляцию.
- Чушь, - сказал Маккормак.
О’Рурки пожал плечами.
- Чего спорить. Увидим. А пока будем выполнять приказ.
- Чего тут выполнять, - усмехнулся Диллон. - Сиди и жди.
- Значит, будем ждать, - сказал О’Рурки.
Маккормак кивнул в сторону трупа Теодора Дюрана:
- Надо вынести его отсюда, а то будет здесь лежать и гнить.
- Не успеет, - отозвался Диллон. - Сегодня же вечером отдадим его британцам, и они его похоронят. Вот так. Подарочек на прощание.
- Надо бы перенести его в другую комнату, - сказал Маккормак.
Он посмотрел на труп и брезгливо поморщился, хотя чего уж тут, винить было некого.
- А пускай О’Рурки разрежет его на кусочки, - предложил Диллон, - вынесем по частям и утопим в клозете.
Маккормак ударил кулаком по столу; из подпрыгнувшей чернильницы брызнуло черным.
- Черт побери! Изволь чтить мертвых!
- И потом, он явно заблуждается насчет занятий медициной, - добавил О’Рурки, который в этом году заканчивал медицинский колледж.
- Может, вы не кромсаете трупы?
- Сейчас не время об этом рассуждать, - сказал Маккормак.
- Самое время, и у нас его более чем достаточно, - ответил Диллон. - Более чем достаточно, пока британцы не надумают сдаться. Самое время порассуждать. Объясни-ка мне, Ларри О’Рурки, в чем же я явно заблуждаюсь, утверждая, что ты способен разрезать этого чиновника на мелкие кусочки? Времени на объяснения у тебя, Ларри О’Рурки, хоть отбавляй, поговорим об этом, если нам все равно о чем говорить, а заняться нам все равно больше нечем до тех пор, пока не объявят, что британцы покинули Дублин и вернулись к своим грозовым небесам, усеянным цеппелинами.
- Грозен и не ровен час, - объявил Маккормак. - Диллон, сейчас не время впадать в глупый оптимизм.
- Вот это правильно, - согласился О’Рурки.
- Увидите сами, увидите; британцы...
- Диллон, здесь командую я. Заткнись.