- Весь суд я представлял себе, что будет, если я скажу им то, что думаю. "Уроды! Я не хочу, чтобы моя значимость определялась по тому, как я буду вести себя в день смерти… политбюро! Я хочу жить независимо от величия времени! Я - судьба! Я - личность! И я имею право думать так, как мне дано от Бога, а не так, как велено!" …И как я сдержался? - и смеялся от счастья: он никогда еще не был так красноречив и свободен, как сейчас. Его несло и подбрасывало от того, что он только что совершил подвиг.
- Но как они тебя ненавидят! - продолжал он, незаметно для себя начиная маршировать в ногу с Писателем, который выдувал из сжатых губ радостный военный марш. - Знаешь, почему Георгий назвал тебя посредственностью? А… потому что Необратиевский сказал пред судом: "Покажите мне настоящего гения - и я буду есть на нем огурцы! Но только настоящего! Ненастоящего не показывайте!" И Георгий отыграл… нет, как они… помнишь, ты один раз сказал гени-аль-ную фразу: "Человечество ненавидит запах человека!" Это ге-ни-аль-но!
- Это не я сказал, - Писатель оборвал марш.
- Это ты сказал!
- Это не я! - Писатель повысил голос. - Я повторил!
- А кто сказал?
- А вот это вас на касается, - и Писатель пошел дальше, засунув руки в карманы, чтобы не ударить.
- "Вас"?! - Друг изумился неприязни. - Ничего ты не понял. А ты знаешь, что бы я тебе сказал, если бы был "вас"?! - И даже остановился в азарте. - Я бы сказал: "Слушай, ты, конечно, гений, но ты идиот. Не пиши ты им гениально! Напиши им… интермедию, в конце концов! Им же все равно! Им - все равно!.." Но я так не сказал? И не скажу, - опять догнал и зашагал рядом, и опять почувствовал себя человеком. - Ничего. Время лечит. Главное, что ты опять можешь писать. Ничего.
Они стояли у писательской квартиры.
- Я тебя довел, я спокоен, - сказал Друг, пожимая Писателю руку. - До завтра, - и заставил Писателя трижды поцеловаться с собой.
Писатель резко закрыл за ним дверь, пошел на кухню и вернулся на звонок. Распахнул дверь.
Друг, засунув руки в карманы, стоял перед ним:
- Знаешь что?.. - медленно. - А у тебя есть что-нибудь ненапечатанное?
- Прямо сейчас? - спросил Писатель. Друг вошел в квартиру и прошел к рабочему столу. На столе лежала рукопись, которую читал Адвокат когда-то. Писатель молчал.
Друг вытащил одну руку и листнул рукопись:
- Нет, сейчас читать не буду. Хорошее?
- Нормальное, - ответил Писатель и побледнел.
- Больше ничего нет?
- Больше - ничего.
Друг достал ручку, повернул рукопись лицом к писателю и попросил:
- Напиши: "Посвящается моему другу. Мне". Если я действительно для тебя значу. Если ты - человек, - и опустил глаза, потому что ему стало бы очень больно, если бы ему отказали.
Писатель взял ручку и быстро, быстрее, чтобы Друг наконец ушел, подписал рукопись.
Друг выдохнул счастливо, и на глазах его показались слезы:
- Спасибо, - и опять трижды заставил писателя поцеловаться с собой. - Ты действительно гений. Пойду, а то расплачусь. Сегодня брать не буду: потеряю на радостях. Завтра заеду на таксомоторе!.. - Погрозил пальцем. - И кстати, завезу словарь синонимов, - и еще раз поцеловал.
Писатель не стал закрывать за ним дверь: у него дрожали руки и колени от бессильной ярости.
Дверь опять открылась, и Друг сказал с порога, всунувшись в квартиру:
- У тебя в ящике письмо! - и все-таки ушел, наконец.
Писатель смотрел на рукопись. Дарственная надпись на титульном листе быстро превращалась в червей, черви стали жрать бумагу.
Писатель вышел на кухню, открыл окно, чтобы глотнуть воздуха: он действительно любил то, что написал.
По улице шел Друг, и даже с шестого этажа было видно, что в голове его вот-вот родится какая-то значительная мысль, о которой даже не подозревает мир.
Писатель успокоился.
- Почему-то неохота писать, - сказал он. Плюнул в Друга, но тот успел завернуть за угол, и плевок пропал даром.
Писатель закурил папиросу. Красиво, как в кино. Стряхнул пепел за окошко - и прыгнул вниз, на асфальт, с шестого этажа, постаравшись обогнать пепел и упасть так, чтобы голова его сразу разбилась на тысячу кусочков.
От звука разбившегося Писателя Адвокат, ушедший пешком по набережным Москвы-реки, решился - и прыгнул в воду, умело перепрыгнув ее саженками, вылез на другой берег другим человеком: пока плыл - зарос щетиной, потерял очки и шарф. Пошел - и даже походка изменилась у него.
- Добрый вечер, здрассте! - сказал он миловидной женщине в форме строителя метро. - Я иду в Нижний Тагил. Поехали.
Она засмеялась: такой веселый! Он поправил котомку, вылил воду из сапог и тоже улыбнулся:
- Ну и зря! Там в лесу во-от такие рябчики! - и зашагал дальше.
- С наступающим! - крикнула женщина и помахала, высоко вытянув руку вверх, а другой - прикрыв подмышку: так "махали" тогда в кинофильмах.
"Друг Мой!
Вряд ли мы увидимся еще, - писала Анна по-французски, строго выговаривая французские слова, с наслаждением комкая их и опускаясь голосом все ниже и ниже, стараясь басить, как лучшие француженки. - Но письмо мое вовсе не трагическое: я устала от трагедий. Вчера мне было страшно в последний раз, и сегодня я здорова. Я приготовила обед, большой, какой готовила мама. И почти все приготовленное пришлось выбросить наутро. Я заплакала, потому что ничего не бывает просто так на свете: если я выбрасываю еду, значит, впереди обязательно будет голод. Помнишь, как было голодно, как мучительно!.. И когда я придумала этот бывший-будущий голод, я устала вдруг. Я уснула и выспалась и спросила себя: какой голод? Зачем? И вместе с выдуманным - исчез и тот, настоящий, бывший когда-то…
Я ухожу. Я пересаживаюсь в другой таксомотор.
А он обязательно простит меня. Только не плакать и забыть голод".
Писем на столе было два: одно, по-французски, в Париж, другое - по-русски, в Москву, Адвокату.
Письма продолжались, Анна одевалась под их разговор. Ей пришлось долго двигать повязку на лице. Пришлось перекрасить губы в более темный цвет. А письма продолжали унисон в два языка:
- "У папы был футляр, железный футляр для бутылки, на случай, если в дорогу захочется взять шампанского. А я выбросила его.
Еще от папы остались две рюмочки, которые складывались в яичко, если в дороге захочется угостить попутчика. Их я тоже не могу найти. Самое страшное, что я не могу вспомнить: что еще из "бесполезного" я выбросила еще? Микраль? Нет, микраль был у тетки Ольги. Можно было бы назвать это щедростью или безалаберностью, если бы это не было так… жестоко по отношению к папе…"
Анна надела пальто и обнаружила в кармане дыру, а в подкладке - предмет. Она засунула руку глубоко в подкладку - и вытащила оттуда часики, в крышку корпуса которых была вделана миниатюра с ней самой: шестнадцать лет, профиль, девочка, переполненная красотой и будущим счастьем.
Анна поцеловала миниатюру и улыбнулась спокойно.
"Адье, Мари". "Прощайте, мой Адвокат", - сказали письма и опустились в карман пальто.
Анна вышла из дома, закрыла квартиру и выбросила ключ в мусоропровод.
Ее впустили в комнату свиданий, она сказала:
- Спасибо большое, - и села ждать. Ей нравилось теперь быть терпеливой и покорной, она улыбалась все время, всем.
Ввели Гошу. Анна встала и обняла пальцами решетку.
Он сел напротив, не взглянув на нее, и заплакал, почти сразу, потому что все время ждал ее, оказывается. Он даже закрыл лицо руками и затрясся от бессилия и слабости.
- Пожалуйста!.. - Анна вытащила платок, спрятала его обратно и тоже заплакала, но, чтобы не пугать "людей", спрятала его, улыбалась и пожимала плечами на стороны.
Конвоир стоял и смотрел, как они плачут.
- Ну чо? - спросили сзади.
- Теперь ревут, - сообщил конвоир и качнул головой: ну люди!
Гоша прекратил плакать и минуту сидел молча, все так же не глядя на Анну.
- Разговаривай! - сказал конвоир. - Ты чо?
Гоша поднял глаза и посмотрел на повязку, стараясь привыкнуть к черному на лице Анны.
"Что?" - знаком спросила Анна. Он приподнял руку и показал на повязку. Ждал.
Она медлила. Долго. Качнула плечами и опять улыбнулась. И сняла повязку.
- Кошмар! - вырвалось у конвоира.
- Очень мало времени прошло, - немедленно обернулась к нему Анна. - Когда сойдет опухоль, будет совсем незаметно. Зато никто не лезет. Нет проблем!
- Все, пошел! - сказали Гоше, рассердившись на то, что у Анны нет глаза.
Он ушел не оборачиваясь. Он очень долго шел по коридору.
Его закрыли в камере, он постоял посреди нее - и закричал, заорал, завыл, завизжал в потолок, забился головой о стену, как билась когда-то Анна, стоило оставить ее одну…
- А может быть, сегодня? - спрашивала Анна. - В честь праздника? - и улыбалась.
- "В честь праздника", - фыркнул начальник. - А если он опять начнет кидаться?
- Но это не он кидался! Я же написала! Это ошибка, я обозналась, штраф мы уплатили. Может быть, можно?
- "Штраф уплатили", - опять фыркнул начальник.
- Да… - сказал кто-то.
- Зоосад.
- Нет, в праздник не выпущу, - решил начальник. - Парад, демонстрация, страна радуется!..
- Но я не уйду, - Анна улыбнулась. - Я дождусь, - с такой интонацией, с какой говорят дети: "А вот сейчас кого-то догоню! И кто-то сейчас получит по попе!"
- Ну жди, - сказал начальник.
- Спасибо большое, - Анна села.
- Теперь села! - фыркнул кто-то.
- Тихо! - предупредили те, кто стоял возле радиоприемника. - Осталось две минуты!
- Внимание, внимание! - сказало радио.
- Начинается!