Что русским, что нерусским, какая разница? Всех жалко. Ну вот… Короче, ты его бить не спеши. Он тут на днях человек пять так замолотил, смотреть было страшно, таких, знаешь, ну… качков. Так их теперь вроде называют? И главное — вопит, как кошка: «А-а-а!.. У-у-у!..» А с документами у него… В общем, непростой пацан.
— Да и Бог-то с ним.
— Ага. А мы тебя, мил человек, еще аж вон там срисовали. Знали, что к нам подойдешь. Знали, что пробивать нас станешь. Только я все думал — выставить тебя, не выставить. Какой-то ты непонятный: по ухваткам вроде легавый, а по разговору, как выяснилось, вроде и ничего. Бог тебя разберет, добрый человек. Только врать мне не надо.
— Может, и так.
— Ну вот смотри… Ты мне тут пургу гонишь, что друган твой и еще там кто-то тачками поцеловались и что тебе, мол, только по этому поводу свидетели и нужны, а то с товарища твоего, бедного, на ровном месте бабки снимут.
— А что я тебе говорить был должен?
— Ну да. Конечно. А здесь же ночью от ментов не протолкнуться было. Здесь же мокруха. А тут вдруг ты нарисовался. Туда пошел, обратно. Волыну засветил еще. А потом к нам — топ, топ, топ. Ну давай, думаю я сам про себя, давай, спрашивай. Только надо бы, чтоб ты нас подогрел сначала, а уж потом мы и разберемся что к чему.
— Ну и как?
— Что «как»?
— Разобрался?
— Да как сказать… Ты не от братвы, это по всему видать. И не мент. А что волына у тебя… так это мало ли. Много народу сейчас со стволами ходит. Только его таскать с собой мало. Его еще и вынуть надо. А вот это уже не всякий может. Глядишь, и ты не вынешь. Короче, можно, конечно, с тобой побазарить, только…
— Что «только»?
— Погоди, — мужик еще раз окинул Петра взглядом, — не загоняй картину. О! Вот и Витяй. А чего это ты купил? — укоризненно взглянул он на своего приятеля, несущего в руках бутылку дорогой водки.
— Что было, то и взял. Ты бы больше здесь… — тот неприязненно покосился на Петра.
— Так оно и к лучшему, — пожал плечами Волков.
— Тебя не спросили. — Витяй сел на ящик, открыл бутылку и, отхлебнув из горлышка, передал товарищу. Тот, в свою очередь, сделал несколько глотков и сморщился, передернув плечами.
— Ну так и… что тут было-то? — Волков закурил сигарету.
— Где? — сдавленным от горлового спазма голосом спросил мужик с седой щетиной на щеках.
— Слушай, а шел бы ты… — вяло сказал, глядя в сторону, Витяй. — Повестку давай присылай. И чтобы я расписался в получении. Понял? А не можешь — вали.
— Да, — покачал головой небритый. — Не глянулся ты Витяю. Не получится у нас с тобой разговора. А за грев — благодарствуй, мил человек.
И он осклабился, обнажив щербатые желтые зубы.
— Ребята… — Волков отбросил сигарету, широко, но как-то нехорошо улыбнулся и развел руки в стороны. — Мы, работники интеллигентного труда, не понимаем такого к себе отношения. Мы — артисты, а значит, нервы никуда. Это понятно?
Седой еще раз приложился к бутылке, взглянул на Петра и сказал даже как-то с сочувствием:
— Пшел вон, а?
Он еще не закончил своего «а?», когда Витяй, ну просто будто бы выброшенный какой-то невидимой катапультой, взметнулся в воздух и с воем выстрелил всем своим телом, с выставленной вперед ногой, целясь Волкову в голову.
Возможно, это было просто везением, а быть может, сработал тот самый звериный инстинкт, но Волков успел-таки, чуть присев, уклониться на долю миллиметра, так что ботинок, грозящий снести башку, лишь слегка оцарапал его щеку, пролетев дальше, куда-то за спину. Петр мягким, отработанным движением левой руки убрал блок нападающего и встретил летящее ему навстречу, искаженное безумной гримасой лицо раскрытой правой ладонью. В какую-то долю мгновения он ощутил ею подбородок и провел руку чуть вперед.
Витяй упал ему под ноги, как тряпичная кукла.