— Так я и говорю…
— Нет, ты уж извиняй, начальник, это я тебе говорю. Вот то, что ты здесь гонишь, — она и есть туфта голимая.
— Да? — якобы несколько сконфуженно обронил Волков, вынимая пачку «Винстона».
— Да, — кивнул мужик.
— Сколько? — спросил Петр.
— Да пошел ты…
— Отец, мне очень надо.
— Ментом от тебя несет. Хоть ты и переодетый. Только желваками-то не играй, не надо я пуганый. Вертухаи, и те меня опасались. А уж были… тебе не чета.
— Да неправильно ты все понимаешь, — отвечаю.
— Ага… Ты под машину свою на карачки вставал, а я у тебя волыну под мышкой не видал, да? Давай, короче, добрый человек, иди своей дорогой. Мы тебе ничего плохого не сделали, — он обернулся ко второму, с расцарапанным лицом: — Верно?
Тот опять промолчал, отстраненно глядя в пространство.
Петр вынул из пачки сигарету. Закурил, динькнув крышкой «Зиппы». Задумчиво глядя в сторону, сделал несколько затяжек, бросил недокуренную сигарету на землю, раздавил ее носком ботинка и повернулся к мужику.
— Хорошо, — сказал он. — Есть своя правда в твоих словах. Только теперь послушай, что я тебе скажу. Уж чем там от меня несет, я не знаю, свое говно не пахнет, уж извини, но мразь всякую я как давил, так давить и буду, это ты правильно подметил. Это раз. Второе — ты, кто б ты там ни был по замазкам, мне не враг. Пока. Это два, — Волков старался сдержать дыхание и говорить спокойно. — Я тебе тоже не друг, это мы понимать можем, тут спору между нами нет, это ясно. Но ведь хоть что-то… — понимаешь? Хоть что-то же ведь должно же быть, чтобы… Ну грохнули тут мужика, может, он и говном был, не нам ведь с тобой судить, верно? Это ведь потом, там, нас всех рассудят… Ну не здесь ведь, верно? Ты крещеный?
— Господа не трожь. Всуе.
— Хорошо, согласен. Я уйду. Все менты — козлы, и пусть душегубы по свету ходят, и пусть творят, что хотят. Так? Да пошел ты сам… знаешь куда? — Лицо Петра рефлекторно дернулось, он резко повернулся и пошел прочь.
— Уважаемый! — донеслось из-за спины. Петр остановился.
— Ты только лицом-то не пляши, не надо. Не таких видали. Тут вот чего…
— Ну? — обернулся Волков.
— Я тебе чего, орать должен? Ты, уж ладно, иди-ка сюда. Чего скажу…
Волков постоял, а потом вернулся к сидящим на ящиках.
— Батянь, хватит уже базарить, а? — вполголоса, все так же отрешенно глядя в пространство, сказал тот, что сидел на скамейке чуть левее. — Сил моих больше нету. Или ты его выставляешь, или… смотри сам. Скока же можно уже, а? На нервах-то играть…
— Ладно, ты это… — сказал мужик, чуть отстранившись от приятеля с лицом порочного ребенка.
— Ну? — посмотрел на мужика Петр.
— Так ты мент?
— Нет. Не мент.
— Забожись…
— Бля буду.
— Так, а чо ж ты молчишь… Я ж тебе говорю, дома мне курить не дают. Иди, мол, куда хочешь. А я, как во двор выйду — нажрусь. Вот и вчера…
— Так я же и спрашиваю — сколько?
— Ну… Витяй, как считаешь? Витяй цыкнул слюной сквозь щелочку в передних зубах.
— На, держи, — Волков протянул ему сторублевую купюру. — Только учти, не все йогурты одинаково полезны.
— Ага… — тот очень медленно поднялся, взял из рук Петра деньги, вскинул на него взгляд неожиданно живых глаз и вдруг, чуть присев, сделал сальто назад. — Не ссы, командир, — подмигнул он Петру. — У науки много разных гитик. И все их мы умеем.
Расслабленной, чуть шаркающей походкой он направился к магазину.
— Ты на него это… ну, короче, нормальный он вроде, — глядя вслед Витяю, сказал, обращаясь к Волкову, мужик, — а вроде и… хрен его знает. Он, понимаешь какая штука, вроде русский, а приехал из Таджикистана, что ли, или еще откуда, ну, откуда к нам беженцы все эти понаехали. Я, понимаешь, их всех жалею, сам пацаном войны хлебнул, поэтому разницы не делаю. Жить-то всем надо.