— Ты ж… это ж… ах ты…— привстал седой. — Что ж ты, сука, творишь…
— А чего? Нормальный башкирский подсед и прямой тепель-тапель. Ты поплачь над его челом. Настоящий мужчина не боится плакать.
— Ну, теперь все… — Мужчина встал с ящика, и вдруг оказалось, что он достаточно высок ростом, крепок сложением и вовсе уж и не такого преклонного возраста. Неожиданно сверкнув, в его руке выщелкнулось лезвие большого ножа. — Я ж щас тебя, падла, положу…
— Это ты правильно рассудил, — Волков мягко, по-кошачьи отступал назад. — Это ты правильно понял всю сущность мою. Западло мне ствол обнажать…
— А!.. — седой сделал короткий умелый выпад.
— …перед говном…
— А!.. А!.. — противник Петра ловко взмахнул ножом крест накрест и слегка зацепил его левую щеку, из которой проступила кровь.
— …перед всяким, — Волков, не опуская глаз и все так же мягко отступая, провел большим пальцем левой руки по царапине на щеке и, слизнув с него кровь, оскалился:
— Смерти моей хочешь? Я правильно понимаю?
— Да ты ж… — Седой непростительно далеко выставил вперед длинную руку с ножом.
Мгновенно, неуловимым движением, Петр чуть отвел ее в сторону, одновременно мет-нувшись вперед, и нанес страшный удар правой снизу, в подбородок. Пожилой рухнул на землю.
— Так вот что я всем вам скажу… — Волков отшвырнул ногой нож, глубоко вздохнул, успокаивая дыхание, и посмотрел на лежащее перед ним тело. — В очередь, сукины дети. Если по этому делу, то в очередь.
Он достал сигарету и закурил. Потом сделал несколько шагов, наклонился, поднял нож, рассмотрел его и, сложив, убрал в карман куртки. Затем вернулся к лежащему мужику с заросшим клочковатой седой щетиной лицом, присел на корточки и, склонившись над ним, похлопал его по щекам.
— Ой, Господи, надо же, человеку плохо! — закудахтала проходившая мимо пожилая женщина. — Это ваш товарищ?
— Да как вам сказать, — распрямился Петр. — Я его и знаю-то только… здрасте, там, да до свидания. Ну… тут, по двору. Но с виду весьма приличный человек. Очень любит рассказывать, как замечательно жил в Златоусте до войны.
— Так, может, я «скорую»? — женщина как-то странно посмотрела на Волкова. — Может, у него сердце?
— Думаете? — Волков покачал головой. — Нет. Вряд ли. Может, вот разве с головой что… Вы не волнуйтесь, я сам позабочусь.
— А… вон там еще один. Лежит.
— Я в курсе. Вы ступайте. Я-то же ведь здесь.
— Да, действительно. Так я пойду? — робко спросила женщина.
— Конечно. Ступайте.
— Ага. Хорошо. — Женщина торопливыми шагами вернулась на тротуар и исчезла, не оборачиваясь.
Петр опять склонился над телом, стал растирать ему уши, хлопать по щекам. Реакции — ноль. Расстегнул пуговицы на толстом вязаном джемпере, затем расстегнул рубашку и увидел на груди двойной профиль — Ленин и Сталин, а немного выше, чуть ли не от плеча и до плеча, синела фраза: «Все на выбора!»
«Тишкин корень! — подумал Петр. — С кем воевать-то доводится…»
— Ну давай, отец, просыпайся…— он стал растирать ему грудь, мять уши и хлопать по щекам. — Ну давай, давай! Да живи ж ты, еж твою туда-сюда!..
Мужик вдруг открыл глаза, взглянул на Волкова и очень строго спросил: «А где все?»
— Так ведь…— улыбнулся Петр, — жизнь, она ответов не дает. Она только вопросы задает.
— Какие?
— ДТП тут было, помнишь?
— Помню.
— Когда?
— Вчера вечером.
— Кто с кем?
— Тачка фирменная в «копейку» въехала.
— Цвет?
— Черно-белый.
— Как это «черно-белый»?
— Тачка черная, «копейка» белая.
— Номера помнишь?
— Только копейки. Семь, семь, семь. И буквы еще — ОХ.
— Уверен?
— Так… Это ж портвейн такой, «три семерки». Как же не запомнить… А где все?
Волков оглянулся через плечо. Второе тело вроде тоже уже начинало ворочаться.