Походил по комнатам, взглянул на окна, выяснил, что квартира на сигнализации, еще раз осмотрел сейф, пожал плечами и, сказав на прощание хозяину дома: «Разберемся», — вышел за порог.
С того дня прошла неделя.
Волков ездил по городу, встречался с людьми, задавал вопросы, выслушивал сообщения от «источников, внушающих доверие», анализировал и думал, думал… Он даже вернулся в квартиру вместе с пареньком из технического подразделения Бюро и обследовал ее на предмет всевозможных «закладок». Мало ли что можно подслушать, подсмотреть. Безрезультатно.
Впору было впасть в уныние и развести умытые руки.
Но Петра, еще в бытность его на государственной службе, вовсе не случайно прозвали Волчарой. Было в нем что-то такое… какое-то звериное чутье, что ли. И хватка. И в этой вот ситуации он что-то чувствовал. И это «что-то», постоянно ускользающее, раздражало и не давало ему покоя.
Остановив свой джип неподалеку от дома тридцать три по улице Съезжинской, он не спеша вышел из машины, расстегнул куртку, огляделся вокруг и закурил.
«Ничего на свете не происходит случайно, — рассуждал он. — Если уж Господь ткнул меня носом в эту мокруху, то почему бы и ее не обнюхать? Пассажира этого вроде тоже обнесли. А кто знает, сколько у него было денег? Может, у него тоже была целая куча чудненьких баксиков. А? Ну… хотели чисто, как у того, но на этот раз не получилось. Бывает. С кем не бывает? Со всяким бывает».
Рассуждая таким вот образом, он дошел до подворотни и пошел по проезжей части возле тротуара обратно к перекрестку Съезжинской и Татарского переулка, внимательно глядя себе под ноги. Дошел до небольшой треугольной площади, развернулся и пошел назад. Миновал свою машину (заглянув под нее) и пошел, все так же внимательно глядя под ноги, в сторону Кронверкского проспекта.
— Ага…— сказал он сам себе, увидев на мостовой у поребрика кучку осколков темно-рыжего цвета. Наклонился, шевельнув носком ботинка осколки. — Ну да, так и есть, то же самое. Подфарник.
Распрямился, еще раз осмотрелся вокруг и, увидев неподалеку, возле аккуратно выкрашенного большого металлического контейнера, стоящего на другой стороне улицы, двух мужчин, которые сидели на ящиках возле обшарпанного брандмауэра, неторопливо направился в их сторону.
— Привет, — сказал он, подойдя к ним.
— Здорово, — ответил пожилой мужик с заросшим седой клочковатой щетиной лицом.
Тот, что сидел рядом, был много моложе, и его опухшая, до странности детская физиономия, была отчаянно расцарапана. Он промолчал.,
— Мужики, у меня тут вот какое дело… — Петр потер пальцем переносицу. — Другу моему машину тюкнули, вон там. А… теперь вроде ничего и не докажешь, свидетелей нет. Он парковался, все по правилам, а тот вдруг дернулся, ну и… А теперь тот в менты телегу накатал, у него там вроде схвачено. А чего платить-то, если тот неправ? Так? А у него вдруг вроде и свидетели нашлись. Хоть это все туфта.
— Ну? — негромким хриплым голосом спросил пожилой.
— Так это…— замялся Петр.
— Вот слушай меня. — Мужик достал «беломорину», неторопливо размял ее сильными пальцами, закурил, глубоко затянувшись, закашлялся, а затем продолжил:
— Дома мне курить не дают, понимаешь? Иди, мол, на лестницу, там и дыми. А что мне на лестнице делать, а?
— Ну-у… — неопределенно протянул Петр.
— Вот я и говорю. Я-во двор. А как во двор выйду, обязательно нажрусь. Логично?
— Вполне.
— Ну вот. Меня ж все тут знают. Я ж тут еще пацаном, в блокаду… Понятно?
— Да.
— Ни хрена тебе не понятно, — он окинул оценивающим взглядом Петра, который был одет просто, но явно дорого. — Пока мы тут, у макулатуры, блошек своих наскребем, пока гонца зашлем, это ведь все — время… Ну, а пока сидишь, смотришь в разные стороны. Все ж как на ладони.