Игорь Гергенрёдер - Близнецы в мимолётности стр 6.

Возмущал меня и Филёный: где он ошивается, когда взяли его лодку и рискуют чужой жизнью? Куда он попёрся с моим дедом?

- Я видел, они мимо нашего дома протопали, - сказал Ад и энергично отмахнулся от мухи, облепленной губительными, без сомнения, бациллами. - Генка и к нам заходил: может, ночью я или отец рыбачили? Ему рыба нужна.

- Рыба? - сказал я, маскируя интерес недоумением.

- Говорит, надо, чтоб была большая - килограмма на полтора - и чтоб ещё трепыхалась. Сам он всю ночь рыбачил - такой не попалось.

"Дед повёл его к знакомым рыбакам", - подумал я. Засосало под ложечкой: то, что замыслил Филёный, переставало быть загадкой. Почему я не умею, как он, наметить определённый подходец к цели?.. "Потому что не страдаю от страсти завладеть призом и у меня не текут слюнки! - сказал я себе, дабы почувствовать себя лучше. - Я не ищу, чем бы отличиться, и вообще не участвую в этом соревновании. А на лодку смотрю потому, что знаю, как легко она переворачивается".

Старков, лениво придерживая вёсла, подался к Нинель, которая сидела перед ним, слегка отклоняясь к корме. Он говорил что-то, она, накренив плоскодонку, протянула руку за низенький борт и стала купать ладошку в воде.

- Ну-ну, корыто, не подведи, - прошептал я. - А этот мудак расп...дился и крена не видит!

- Ему же хуже. Она как будет тонуть - вцепится в него и с собой утянет, - сказал Ад с презрением к Старкову, неспособному предусмотреть очевидное.

Я выразил моё бессилие чем-либо помочь Нинель:

- Он ей пудрит мозги сахарной пудрой, а она нежится.

- Перед смертью, - добавил с суровой прямотой Ад.

Вокруг нас витали обрывки разговоров - на пляже было людно. Слух цепляло одно, другое... Кто-то многоопытный рассудительно изрёк:

- Лучше, когда женщина сама выбирает позу.

"Глубокая мысль!" - отреагировал я высокомерной усмешкой или, во всяком случае, желанием, чтобы такой она оказалась. Сам я покамест знал только одну женщину и в одной позе - совпавшей в точности с той, которую я чаще всего и представлял. Ксюша Пантюшина, приведённая мною тайком от домашних в сарай, без ужимок легла на матрац, глядя на меня с откровенным ожиданием грехотворницы. Девушка училась у нас в техникуме, но оставила его, ей не удавалось устроиться на подходящую работу, она не находила понимания у своих родителей. Но всё это было бессильно ожесточить Ксюшу и не отражалось на постоянстве, с каким она сочувствовала нашему брату в безжалостно прижимающей нужде.

Ксюше была присуща оригинальность: если ей дарили подарок, она выражала радость тем, что со смехом выдёргивала у парня пару волос из головы. Всех нас она называла - в любой ситуации - только по фамилии. "Забавских, - расслабленно произнесла мою, после того как я прошёл посвящение, - неплохо, да? - полежав молча, добавила: - Мне ещё одно интересно... Снять их ты мне помог - а надеть?" Когда я, не без ухмылки, конечно, но исполнил её желание, она посмотрела на меня озадаченно. Девушка не была пресыщена галантностью кавалеров.

Я представил её катающейся на лодке со Старковым. Вернее, мне очень хотелось представить... Мы с Адом полёживаем на пляже, всё совершенно так, как сейчас, но в плоскодонке - не Нинель! Ксюша Пантюшина вперила в Старкова свой красноречивый взгляд, она поглаживает его по голове, запускает проворные пальцы в волосы и вдруг выдёргивает несколько. Мне весело. О чём бы я думал? Что говорил?.. Ах, не всё ли равно!

- Когда, - спросил я Ада, - ваш баркас будет готов?

Альбертыч, отмеченный славой умельца и рационализатора, трудился над тем, что именовалось катером и иногда яхтой, но чаще - баркасом. Оказалось, он почти готов, осталось только покрасить.

- Но я не могу. От краски такие пары - ими дышать очень вредно.

- А что отец?

- Ему ничего. Но он с этим химиком занят.

- У вас всегда кто-нибудь, с кем он занят, - сказал я, представив, как можно было б пройти на новом баркасе мимо несчастной плоскодонки.

Ад вступился за отца:

- Мало ему от матери долбёжки: "У нас гнездо для них? сколько возиться? будет конец этому приюту?" А он по бабам не ходит, зарплату приносит всю. Недавно опять подал рацуху и премию получил.

Альбертыч, работавший слесарем на авторемонтном предприятии, усовершенствовал механизм для откручивания гаек, намертво приросших к винту. Ад объяснял мне устройство гайковёрта, тыкая выпрямленным пальцем в песок, рисуя что-то, а я, думая, как ему показать мой интерес к теме, взглядывал на другой берег; мне не было никакого дела до плоскодонки. Никакого! Старков снял рубашку, а Нинель оставалась в блузке, остерегаясь солнечного ожога.

- И правда... - я постарался сосредоточиться, - когда резьба ржавчиной схватится, гайку простым ключом не отвернёшь...

С этого, вспомнилось, Ад и начал о гайковёрте, пять минут разговора не сдвинули меня с исходной точки. Спасая положение, я восхитился Альбертычем:

- Какие отличные у него рацухи! - и, спеша уйти от заминки, спросил: - Химик беспокойный?

Скачок моей мысли породил недолгое молчание. Затем Ад сказал, как бы думая вслух:

- Да нет, он не больно мешает. Только что может повеситься. Или вены себе перерезать.

- Оставь! Человек играется, балдеет...

- Истерика. Перед смертью, бывает, ещё как балдеют! - заметил мой друг авторитетно.

Рассказал: старый кореш Альбертыча - вместе служили на флоте - живёт в одном городе с химиком, знает этого Славика хорошо. Тот не удержал "трос карьеры", оказался "в трубе" и "тонет в разочаровании, как в стакане". Кореш направил его к Альбертычу "для попытки развеяться".

- А что за разочарование? - спросил я. - Как у каскадёра, который женился "не на том темпераменте"?

- Да нет, - возразил Ад, принимаясь объяснять. "Мне интересно и даже более чем!" - сказал я себе и, не желая видеть лодку, сомкнул веки - почти... Нинель увиделась в радужно искрящемся тумане. Сидела, немного запрокинув голову в беленьком, из хлопчатки, кепи с целлулоидным козырьком. Старков взбурлил веслом воду, выгоняя плоскодонку на середину озера.

Ад говорил о каскадёре. Разочарование у него было на почве отсталости: из-за того, что техника отстаёт от науки. А из-за темперамента разочарованной жены страдал джазист, живший у них позапрошлым летом.

- У Славика - на другой почве. Что он нужен лишь из-за своей головы, а просто так никому не нужен.

- Все химики такие, - обобщил я, не входя в подробности и пренебрегая слабостью моих знаний о химиках.

- Таксисты тоже прибацнутые, - заметил Ад. - Помнишь, у нас жил Сандро?

Не помня, я сказал "да". Старков развернул лодку, я думал - они возвращаются, - но он перестал грести, захваченный беседой с Нинель. Она решила теперь принять порцию солнечной ласки и освободилась от блузки.

- Сандро из Поти, таксист, из-за ревности поддавал, а батя ему под гитару пел для успокоения: "Ах, Самара-городок, неспокойная я, неспокойная я, успокой ты меня..." И Славику батя эту песню поёт.

- Неспокойная, - сказал я, - для успокоения!

Мне нестерпимо захотелось расхохотаться: ревность - ещё б чего! Ну о чём, о чём они там болтают?! Я кинулся в воду, поплыл кролем и обогнул лодку, обдавая их брызгами. Старков от брызг съёжился, как баба, крутнулся ко мне - лодка накренилась.

- Крен! - закричал я. - Не видишь, гад, - кре-е-н!.. - и ещё брызганул.

Он нацелил в меня весло, лодка черпанула - Нинель привалилась к нему. Бросив весло, он взял её в тесный обхват.

- Кре-е-ен!!! - я ухватил руками накренившийся борт и, выскакивая из воды, налёг на него. Небо опрокинулось. В ощущении удара я был под водой и, неплохой пловец и ныряльщик, едва не захлёбывался. Протянув руки к Нинель, я подтолкнул её вверх, выплыл, выдохнул из себя стон, втянул в лёгкие воздух и, поднырнув, принял её на спину. Мне удалось и самому высунуть из воды голову:

- Спокойно, мы держимся! Всё нормально.

Перевернувшаяся лодка чернела смолёным днищем, Старков уцепился за неё:

- Сюда-аа!

Нинель толкнулась от меня и закинула руки на днище плоскодонки, которая теперь стала чем-то вроде плота.

- Ну вот, - говорил я, - всё в порядке, работаем ногами к берегу... потихоньку, зато с гарантией - больше переворачиваться некуда.

Спасатель на моторке Яков Палыч, заложив сногсшибательный вираж, подлетал к нам. Между прочим, у него очки - минус девять, - и он чуть-чуть не протаранил плававшее вверх дном корыто с нами заодно. В последний миг круто свалил в сторону и, пока ретиво резал вокруг нас круги, мы вдоволь нахлебались.

Потом он примчал нас к пляжу, и только я спрыгнул с моторки - Старков приложил кулак к моей скуле. Всё видимое отскочило от меня, а на мою спину словно наскочила горячая уплотнённость песка. Никак не получалось от него оторваться, но, наконец, усилия привели к тому, что ноги ощутили опору. Я шагнул к мельтешению лиц, среди которых притягивающим центром устойчиво держалось лицо Старкова. Первый мой удар прошёл вскользь, второй предотвратили курортные; пляжный народ облапил и моего противника. В попытках прорваться к нему я не замечал, пока не опомнился, что остервенело-плачуще грожу ему и сквернословлю. Меня толкали, тормошили, держали за руки, тянули, спасатель Яков Палыч наступил на мою босую ногу болотным сапогом и, не видя этого, сокрушённо отозвался обо мне:

- Крику от него сколько!