- …Покласть в блюдце медные монеты, зерен пшеничных сверху, накрыть носовым платком - не засморканным, а новым - и поливать святой водой… - заунывно, тупо вещала Зоя; в ее жизни были две страстных привязанности - к черной магии и к покойной советской власти, и привязанности эти друг другу не противоречили.
- Из пшеницы деньги вырастут? - по-детски простодушно спросил Май, но не услышал ответа, внезапно свалившись в мягкую душную яму сна…
…И приснилось Маю, что прошел век, пятясь назад, за ним еще век и еще, пока не наступило безвременье. И в ужасной безысходной тоске Май очнулся от сна и… вздрогнул от страха: в сумерках светилось над ним лицо Анаэля! Дверь на лоджию была приоткрыта, во дворе хулигански шумела молодая мокрая листва, а из-за двери в коридорчик долетало непонятное бухтение. Анаэль неслышно прошелся по комнате, за ним, как шлейф, потянулась полоска голубого света. Май, оробев, придвинулся к стенке. Он был застигнут врасплох и потому нахально решился заговорить первым:
- Не боитесь, господин Внемли-Господи, что свояченица сюда войдет?
- Не войдет, - небрежно сказал Анаэль, садясь на стул около кровати и пристраивая на коленях сумку. - Занята ваша Зоя - деньги выращивает. Слышите, наговор по бумажке читает?
Он махнул рукой, и голос Зои обрушился на Мая, как из внезапно включенного на полную громкость радио:
- …Дай и мне, Божьей рабе, деньгам зародиться, как этой пшенице-е!!!..
Анаэль усмехнулся, и голос скукожился до еле слышного.
- Надо же, как разбирает женщину! Настоящая страсть.
- М-м-м… - пробурчал Май, стараясь унять душевную панику.
- Ваша свояченица, как всякий дикий неофит, ревностно исполняет внешнюю сторону обряда, - пояснил Анаэль, расстегивая сумку. - После наговора она будет класть поклоны пятьдесят раз, потом плевать на свою тень семьдесят раз. У нас уйма времени, целый час.
- А вы… вас отпустили из милиции или вы… сбежали? - суетливо спросил Май, чувствуя себя сусликом, которого вот-вот вытащат за хвост из норы, хоть и гадкой, но привычной, обжитой.
- Сбежал, - хладнокровно проронил Анаэль. - Убил несчастного Слушайрыбу и к вам. Дело не ждет, Семен Исаакович.
Анаэль включил торшер. Май сильно зажмурился, а когда открыл глаза, увидел на столе, на рукописи Шерстюка, деньги - две бумажки по двадцать долларов и одну десятидолларовую.
- Извольте получить обещанное, - любезно сказал Анаэль и протянул Маю какие-то бумаги. - Теперь ваш черед, Семен Исаакович. Вот договор, который вы дали слово подписать.
Май замешкался, шныряя взглядом по комнате, и ляпнул наобум:
- А… где же… водка?
Анаэль вдруг сконфузился, приложил нежную руку к груди и покаялся:
- Виноват, Семен Исаакович. Торопился к вам, пожалел времени в магазин заскочить. Но ведь договор - приоритетная цель! А водку и потом купить можно.
"Ну, я тебя!" - мысленно возликовал Май, уселся по-турецки и произнес наступательно:
- А если я без водки страдаю? Если мне плохо и я ни о чем больше думать не в состоянии, что так характерно для алкоголика?!
- Тогда я лишу вас на некоторое время пагубной жажды, это нетрудно, - весело предложил Анаэль. - Уверяю, сутки пить не захотите.
- Позвольте, но как же моя свобода выбора? - находчиво парировал Май. - Я вовсе не желаю кодироваться, даже на сутки, даже на час! И в знак протеста не стану подписывать ни-че-го!
Анаэль пересел на кровать, сказал тихо, проникновенно:
- Бросьте трепаться, Семен Исаакович. В час нужды вы отказываетесь от верного куска хлеба - от честной работы. Вы, не написавший за всю жизнь ни слова лжи, не соблазнившийся доступным заработком бульварного писаки! Что с вами теперь?
- А как же дамский журнал "Чары"? - вскричал Май. - Там же мои гороскопы и прочая хиромантия!
- Прощено - ибо безвредное шутовство.
- Спасибо! - вызывающе молвил Май. - В общем-то вы угадали - я всегда честно работал. Но где же толк? Где толк, я вас спрашиваю? Смешно говорить… я дочке шоколадку купить не могу! Что ж, не оценили мою честность там, где за все воздают? Хоть бы помогли, что ли, честному дураку-работяге!
- Ну, вот же договор, Семен Исаакович, подпишите! - взмолился Анаэль, протягивая бумаги. - Подпишите, и вам скоро станет гораздо легче жить, будете шоколадки покупать, игрушки…
- На деньги, сэкономленные от ваших жалких гонораров?! - разгневался Май.
Анаэль расстроился, встал, вновь сел. Волосы его сверкали вокруг горестно-неподвижного лица, не мужского - не женского.
- Денег больших я и вправду не могу предложить, - признался он удрученно. - Я их не ворую, не печатаю, не творю из воздуха. Вот эти, в сумке, - все, как у вас говорят, подотчетные.
Май оторопело молчал, сопротивляясь догадке о том, что подлая тема денег объяла не только маленькую Землю, но, по всей видимости, и мироздание. Вот как!
- Вы сами-то… откуда будете? - несмело полюбопытствовал притихший Май. - Из каких, извините, сфер? Инфернальных или еще каких-то?
- Сферы все - богосотворенные, Семен Исаакович, и в этом смысле - родственные.
- Ясно, - кивнул Май, подумал и решился: - Извиняюсь, а вы огнем на стене ничего сакраментального начертать не можете?
- Зачем? - удивился Анаэль. - Я вам и так все дал понять, словами.
- Значит, не можете, - сокрушенно вымолвил Май. - Вот ведь штука: и денег у вас больших нет, и огнем на стенах не малюете и даже водку купить не в состоянии, а хотите, чтобы я вам поверил и подчинился. Да я скорее поверю, что деньги из пшеницы вырастут!
Он замолк, многозначительно кивнув на дверь. "Бу-бу-бу-бу… дай мне, Божьей рабе… деньгам зародиться… бу-бу-бу… пусть деньги мои растут…" - уныло колдовала неугомонная Зоя.
- Моргнуть не успеете, как вырастут, - невесело пообещал Анаэль.
Май понял, что победил, но, взглянув на доллары, вспомнил о клятве могилой матери - вернуть долг Колидорову. Что было делать - отказаться от денег Анаэля, раз договор не подписан? "Равносильно самоубийству", - содрогнувшись, подумал Май. Анаэль тем временем хмуро собирался: складывал в папку бумаги, вынимал из сумки и засовывал вновь странные бессмысленные вещицы - маленькую пушку из папье-маше, стеклянный шар, наполненный живым огнем, чучело ящерицы, пучки птичьих перьев… Наконец, Анаэль достал заветный черный ящичек с пятью долларами.
- Эх вы, ловец человеков! - страдальчески всхлипнул Май. - Если б не долг, не клятва моя погибельная… Ладно уж, давайте договор. Ваша взяла.
Он неловко встал с кровати, поддернул трусы и протянул руку, усмехнувшись своему жесту, по-нищенски жалкому, театральному. Анаэль опустил веки - замер, словно прислушиваясь. Май не успел удивиться столь странной реакции, как дико завопил звонок в прихожей. И все пошло прахом! Полетело в тартарары!
Май отдался внезапному яростному страху с истеричным восторгом и кинулся вон из комнаты. Анаэль встал на пути. Звонок вопил беспрерывно, как будто пилили тупой пилой исполинскую свинью. "Го-о-о-с-споди! Го-о-с-с-по-ди-и!" - причитала в коридоре переполошенная Зоя.
- Помогите! - позорно пискнул Май, чувствуя рядом ровное легкое дыхание Анаэля.
- Вы же мне слово дали, - проронил он, внезапно обхватив запястья Мая теплыми твердыми пальцами.
А Зоя уже открывала входную дверь, и звонок умолк, испустив предсмертный хрип. Бесцеремонно громко, неясно заговорили голоса, упало задетое чьей-то ногой мусорное ведро, не вынесенное с вечера.
Май рванулся из рук Анаэля и рухнул прямо на банки с огурцами. Одна лопнула. Остро запахло чесноком. Май вскочил и - в исступлении от страха, от безвыходности, от загнанности - ткнул Анаэля рукой в лицо. Ударил!! Страх обжигающий тут же сменился страхом каменным, могильным. Май сник, схватился за лицо. Он ждал, что молния вот-вот поразит его. Но ничего чудесного не случилось, только погас торшер.
- Семен Исаакович, выходи! К тебе гости! - взволнованно возгласила из коридора Зоя.
Май потрогал воздух вокруг себя: никого.
- Здесь я, - донеслось с лоджии.
Анаэль, окутанный голубой дымкой, стоял наготове, с сумкой на плече - видно, собирался прыгнуть не то вниз, не то вверх.
- Идите же, вас зовут, - сказал он отчужденно и вдруг горько пошутил: - Фауст, Фауст, вас кличут с подземелья.
Май отступил к двери, покаянно бормоча:
- Простите, простите подлеца… алкоголика старого… Надо же такому случиться!.. Готов принять наказание любое!.. Простите… я очень болен, очень болен, очень…
Анаэль был недвижим и вторил бормотанью однообразно-строго:
- Надо устоять! Надо устоять! Помните - надо устоять!
Май отодвинул наконец дверную задвижку и юркнул в ванную мимо Зои, обдав ее чесночным запахом. Зоя превратно поняла бегство свояка: испугался возмездия за то, что банку раскокал. В ванной Май заперся, включил воду и опомнился так же внезапно, как несколько минут назад сошел с ума. "Что со мной было?" - подумал он, рассматривая порезанные пальцы. Зоя скреблась в дверь и страстно скулила:
- Выходи же, Исакич! Я тебе банку прощаю! Хрен с ними, с огурцами! Выходи, ради всех святых! Ждут тебя!..
Май опустошенно слушал, смывая кровь и неумело обматывая руку бинтом. Затем он надел махровый халат жены, сунул босые ноги в ее же старые тапки с помпонами и открыл дверь. Зоя сгребла свояка в охапку, без труда проволокла по коридору и втолкнула в большую комнату, объявив ликующе:
- Вот, это и есть Май!