Всего за 89.9 руб. Купить полную версию
Их разговор скакал от литературы до политики и от погоды до кино. Лишь одна тема оставалась нетронутой – изобразительное искусство. Марина почему-то была уверена, что упоминание об этом может нанести непоправимый урон тому хрупкому бамбуковому мостику, который она с семи часов вечера успела навести к её новому знакомому через бурную и мутную реку непонимания, стеснения, страха и лени, которая обычно разделяет незнакомых людей.
Разумеется, кое в чём Марина была не согласна с новым знакомым. Например, они оказались совершенно противоположных мнений о творчестве литературного столпа новой России.
– Терпеть не могу Слоноложеницина, – намеренно испохабив фамилию, заявил Михаил. – По мне, так литературных достоинств там чуть. Популярность указанного персонажа в первую очередь скандальна и, думается мне, со временем сойдёт на нет. Лет через десять про него никто и не вспомнит.
– Но ведь ему за "Ивана Денисовича" Нобелевскую премию дали, – оппонировала Марина.
– Ай, брось… Нобелевская премия по литературе, это всё равно что "Оскар" по физике…
Королю российского детектива тоже досталось на орехи.
– Он же ведь неприкрытый русофоб, этот ваш Буэ Акунин, – достаточно эмоционально изрёк Михаил, – у него в книгах все положительные герои либо иностранцы, либо, на худой конец, полукровки, а вот все отрицательные – непременно русские. Тупые, подлые, злые… не замечала?
Марина пожала плечами:
– Замечала. Может, это потому, что он сам, того… нерусский слегка.
– Да ну и что! У меня вон тоже бабка по отцу эстонка, а по матери – полька, но я же не русофоб!
Марина ещё раз дипломатично пожала плечами: Акунин ей в своё время нравился, ровно до тех пор, пока её не стало от него тошнить.
А вот киношные вкусы у них совпали полностью. Михаил обожал буквально всё, что нравилось Марине, и ненавидел то, что ненавидела она. Но что особенно порадовало – он был без ума от "Покровских ворот". Неприятие или непонимание этого фильма для Марины являлось синонимом отсутствия вкуса и полной ограниченности.
– Мне думается, Вуди Аллен в каждом своём фильме пытается доказать себе и зрителю, что сходиться, расходиться, изменять мужьям и жёнам – совершенно нормально и даже полезно, – сказал Михаил, сняв шапку и сосредоточено почесав лысину. – Собственно, вся его фильмография есть непрерывный поток оправданий собственной похоти, инфантильности, неврастении, страха перед старостью и обычной мужской боязни ответственности.
Марина остановилась и внимательно посмотрела на собеседника:
– Ты действительно так думаешь?
Тот уверенно кивнул непокрытой головой:
– Разумеется, я всегда говорю, то, что думаю. Кроме того, я посмотрел почти все его фильмы…
Их взгляды снова встретились, и Марина увидела в его глазах знакомые искорки. Некоторое время она решала, следует ли ей прямо сейчас повиснуть у него на шее и инициировать первый поцелуй, или немного подождать.
"Рано, – решила она, наконец, – ещё подумает обо мне чего, не того…"
– Надень шапку, простудишься, – сказала Марина, чуть отдаляясь, но не отводя взгляда.
Михаил тут же нахлобучил свой "пирожок" на голову складкой поперёк и скосил глаза. Марина засмеялась так звонко, как не смеялась, наверное, со школьных времён.
– Дурак… – сказала она ласково и легонько хлопнула его перчаткой по рукаву пальто.
Михаил надел шапку по-нормальному:
– Рад стараться.
Под ручку, как добрые знакомые, они дошли до метро. Уже внутри Михаил предложил проводить Марину до дома, но она отказалась. Михаил был мил и не настойчив. На прощание он лишь немного задержал в своей руке Маринину ладонь. Марина заметила, что, помимо усталости, в его глазах светилась необычная для мужчины теплота.
Обменявшись телефонами, они разъехались в разные стороны – Марина по зелёной ветке на север, а Михаил по ней же на юг.
В вагоне почти никого не было. Марина стояла у дверей, спиной привалившись к поручню. Под мерный метрошный грохот она сокрушалась, что не посмотрела паспорт своего нового знакомого, потом сомневалась, что правильно сделала, отпустив его просто так, без поцелуя, потом, что не дала проводить себя до дому… Но была ещё одна мысль, от которой она никак не могла отделаться. Поверх всего, что болталось в её голове, огненной надписью полыхал вопрос: сможет ли она испытать к нему то, что когда-то испытывала к Виталику, или же их отношения опять сведутся к не очень регулярным встречам исключительно с целью удовлетворения физиологических потребностей. Марине самой было безумно странно от этой мысли, но она ничего не могла с собой поделать. Просто ей очень хотелось этого. Даже очень-очень.
5. Хочешь, я расскажу тебе сказку?
Это случилось в то далёкое уже время, когда Марина вела здоровый образ жизни, не курила, занималась беговыми лыжами зимой и китайским велосипедом летом; когда у неё был помешанный на всём этом бой-френд, которого её мама сразу после знакомства окрестила физруком. На самом деле того звали Олег (или Олежек), и он работал охранником в банке.
Идею пойти в лыжный поход на Выгозеро в новогодние каникулы подкинул кто-то из его перекачанных друзей. Разумеется, Олежек остался от этой идеи в восторге, о чём и сообщил Марине.
– Ведь это же лучше, чем Австрия! – сказал он с таким энтузиазмом в голосе, что Марина и сама на секунду поверила, что Выгозеро действительно лучше, чем Австрия.
Плестись рядом с тихоходной Мариной Олежек, разумеется, не стал (понимаешь, Марин, категорийный поход) и усвистел вперёд. То же сделали и остальные, и очень скоро Марина осталась одна, если не считать красотищи вокруг, которую можно черпать экскаватором.
За два часа Марина, так и не сумев ответить на вопрос: "какого чёрта она сюда припёрлась?", отстала настолько, что перестала даже слышать тех, кто ушёл вперёд.
"Одна, – подумала она, – совсем".
Вслед за мыслью пришёл страх.
"Интересно, есть ли здесь медведи?" – подумала Марина обречённо.
– Нет, медведей тут давно нет, – услышала она голос справа сзади и испугалась ещё больше.
Сделав над собой усилие, Марина повернула голову на звук и увидела высокого мужчину в вязаном норвежском свитере и полосатой шапочке, который легко катился параллельно Марине по целине.
"Говорю сама с собой, – подумала Марина, – совсем уже из ума выжила, старая…"
– Извините, что напугал, – сказал мужчина. – Меня зовут Димон.
– Марина, – ответила Марина на выдохе, отметив про себя, что слово "Димон" произнесено более чем странно – с ударением на "и", – и ещё, что на её попутчике старорежимные лыжные ботинки.
Улыбка в тридцать шесть зубов сделала его образ ещё более странным.
– Отличная сегодня погода для лыжной прогулки, как вы считаете?
Марине уже катастрофически не хватало воздуха, но она всё-таки произнесла:
– Вы можете меня обогнать… я всё равно… не могу быстрее…
– Если вы не против, я могу составить вам компанию, – бодро сообщил незваный попутчик, – вдвоём-то веселее!
"Весело, аж обхохочешься", – подумала Марина и попыталась прибавить ходу, но у неё не особенно хорошо получилось.
– Знаете, тут недалеко есть одно место с потрясающим видом, – не унимался попутчик, – можно прямо здесь свернуть, а потом я покажу, где срезать, и мы придём раньше всех, а?
Сие предложение вызвало у Марины горькую усмешку.
"Если бы ты знал, сколько раз вот так, или почти так меня пытались склеить всякие хмыри, вроде тебя!" – хотела сказать Марина, но не успела: странноватый попутчик её опередил.
– Вы только не подумайте, что я вас кадрю! При живом-то муже, это не в моих правилах!
– Он мне не муж, – вырвалось у Марины, – по крайней мере, пока…
– Пока, что?
– Просто, пока не муж, – теряя остатки терпения и воздуха, проговорила Марина.
– У-у-у-у, да вы совсем выдохлись! – развеселился попутчик. – Вас пора брать на буксир!
С этими словами он легко выкатился на лыжню впереди Марины и протянул ей одну палку рукояткой вперёд. Марина впервые видела такой экзотический вид буксировки.
"Ну, попробуй", – подумала она, хватаясь обеими руками за обмотанный чёрной изолентой конец палки.
– Держитесь! – крикнул мужчина и стал плавно разгоняться.
Марина чувствовала, как растёт тянущая её сила. Через минуту или две она уже ехала быстрее, чем когда-либо в жизни ездила на лыжах. Даже с горки. Будто зацепилась палкой за автобус, а не за странного мужика в советских лыжных ботинках.
Неожиданно "локомотив" резко взял вправо и рванул между заваленных снегом ёлок. Марина не успела испугаться. Поворот вышел резким, но она легко удержала равновесие.
Теперь они неслись по целине, но Маринины лыжи почти не проваливались в снег, а лишь слегка касались верхней корочки.
– Больше скорость – меньше ям! – заорал "локомотив", что вызвало у Марины приступ нервного хохота.
Ей стало страшно, но чувство, наполнившее её к тому моменту под завязку, нельзя назвать просто страхом – оно было многоэтажным и, если так можно сказать, многоподъездным; в нём умещались, кроме, собственно, страха, отчаяние, восторг, женское любопытство и ещё много чего, что Марина разучилась чувствовать ещё до того, как ей начали сниться мальчики.
Чувство достигло кульминации, когда "локомотив" резко повернул налево, как делают горнолыжники, когда хотят сбросить скорость, и отцепился.
Вооружённая тремя палками Марина прокатилась по инерции ещё метров пятнадцать и остановилась на самом краю небольшого обрыва, с которого открывался не просто красивый вид, а вид, которому ещё не придумано эквивалентного цензурного прилагательного.