Владислав Кетат - Московская ведьма стр 9.

Михаил оказался старше Марины ровно на десять лет. Он вышел в большую жизнь из благословенного училища имени Строганова в восемьдесят седьмом, когда ещё всем без исключения было уготовано определённое место в этой жизни. Место Михаила оказалось в мастерской заслуженного художника СССР Афанасия Михайловича Палочкина, где он постиг основы профессии и научился пить не хуже обозначенного заслуженного художника. Михаил успел поработать над масштабными полотнами мэтра: "Покорители Забайкалья", "Слава победителям" и "Смерть молодогвардейцев", когда огромная советская родина с тихим стоном умирающего навсегда отправилась в предыдущие главы учебника истории. Через некоторое время туда же отправился и сам Афанасий Михайлович. Тогда, как и у всех, у Михаила началась новая жизнь. Бесплодные попытки обрести известность или хотя бы финансовое благополучие на ниве живописи привели нашего героя сначала в коммерческий ларёк, потом в охрану, а уже после кризиса в условную гильдию копиистов, члены которой осуществляли мечты нуворишей иметь в своих загородных особняках что-нибудь из Мане, Ренуара или, на худой конец, Писсарро. Правда, путь его к этому вполне легальному занятию был слегка тернист: поначалу он промышлял подделками и даже имел отношение к печально известной черниговской школе, но вовремя одумался и, покинув рискованный бизнес, нашёл приют в спокойной гавани легального копиизма.

– Некоторые главы я, разумеется, опустил, – виновато поживая плечами, произнёс Михаил, – торговля собственными пейзажами в подземном переходе и раскраска самодельных афиш не стоят отдельного упоминания.

Марина улыбнулась: собеседник нравился ей всё больше и больше.

– А что с личной жизнью? – спросила она, когда вино, наконец, добралось до рычага тормоза в её голове и слегка его отпустило.

Михаил по-детски расхохотался в ответ:

– Так вот зачем вся эта автобиография! Спросили бы сразу!

Марина немного смутилась, но взгляда не отвела.

– Ну, так что там с личной жизнью? – повторила она.

– Ничего. Я не женат и никогда не был, в смысле, официально.

– Прямо так и никогда?

– Не верите? Могу показать паспорт.

Михаил демонстративно полез во внутренний карман, но Марина остановила его жестом:

– Не надо, джентльменам верят на слово.

Руки Михаила вернулись на стол.

– Я до последнего времени жил с одной женщиной, – сказал он после паузы, – но примерно полгода назад мы в очередной раз расстались, и, думается, навсегда. До неё, разумеется, существовали другие. Простите, но больше я вам пока ничего не могу сообщить.

Маринин слух выхватил обнадёживающее "пока".

– То есть вы сейчас в поиске, – подытожила она.

– Скорее, в подвешенном состоянии. И давайте не будем об этом.

Марине никогда не понимала смысл этого выражения. В подвешенном к чему? И, главное, за что? Если бы тут была Жанна, она бы с лёгкостью ответила на этот вопрос, но её, по счастью, здесь не было.

Воспоминание о Жанне вызвало у Марины непроизвольную улыбку.

– Я сказал что-то смешное? – спросил Михаил.

– Нет, что вы, это я о своём, – поспешила оправдаться Марина, – смешного тут мало.

Их взгляды встретились под дребезжащий аккомпанемент театрального звонка.

– Кстати, это третий, – сказал Михаил, – пошли?

Марина потеряла невинность достаточно поздно и совершенно банально. Свою девичью честь она оставила в Суздале, где была на практике после третьего курса. Жорик – пронырливый армянин с параллельного потока – оказался в нужное время в нужном месте. Когда она, захмелевшая от контрабандно пронесённого в общагу портвейна, слушала дребезжащий голос Бориса Борисовича, привалившись к огромному "Амфитону", Жорик привалился к ней. Сил сопротивляться у Марины не нашлось.

Потом Марина пыталась убедить себя в том, что её первым мужчиной был именно БГ, а не Жорик, который сразу после содеянного куда-то испарился и конденсировался только первого сентября у парадного входа в институт. Марина тогда вложила всё имевшееся у неё безразличие во взгляд, но этого не понадобилось: Жорик в её сторону даже не посмотрел. Да и потом он глядел на Марину, словно через стекло. Хорошо хоть трепаться не стал.

После у неё было некоторое количество парней, в основном сокурсников, но ни в ком из них ей не получилось ни раствориться, ни просто утонуть, и все её пассии рано или поздно покидали Маринину жизнь по Марининой же инициативе. То самое чувство, о котором столь много говорят и пишут, так и оставалось для неё неведомым до последнего курса института.

Не секрет, что все женщины хотят от жизни только одного – любви, так их запрограммировала недоэволюционировавшая до человека обезьяна, вот только в это слово каждая вкладывает свой смысл. Для Марины любовь была местом, где не существует никого, кроме неё и ещё одного человека противоположного пола, с которым можно запросто подняться на крышу блочной шестнадцатиэтажки и, ни секунды не раздумывая, шагнуть в разбавленную кляксами фонарей московскую темень.

Такое случилось с ней лишь однажды. В смысле и любовь, и шаг с шестнадцатого этажа. Любовь звали Виталиком, и кроме него в Марининой жизни не имелось ничего и никого целых три месяца. Когда же он сделал Марине очень больно и ушёл, она сначала ничего не почувствовала, будто всё произошло не с ней, не сейчас, и не здесь. Осознание горькой действительности, которая вышибла дверь её хрупкого домика чуть позже, по болевым ощущениям можно сравнить лишь с удалением аденоидов без наркоза.

Забившись под одеяло, Марина лежала дома одна, наблюдая, как на белом полотне киноэкрана её жизни трупными пятнами проступает реальность. От боли и стыда сводило живот и перетягивало горло. Марина выдержала десять дней, а потом решила прыгнуть с шестнадцатого этажа, одна. Она вылезла на крышу собственного дома и подошла к обросшему льдом краю своей молодой жизни.

Марина даже не успела увидеть, что там за… как её ноги в почти новых замшевых сапожках разъехались в стороны, и она покатилась прямиком туда, откуда ещё никто не вернулся.

Её спас зацепившийся за что-то пояс пальто. Сколько она провисела на краю, не знает никто, кроме вуайериста с биноклем из дома напротив, который вызвал пожарных и "скорую". Сама же Марина счёт времени потеряла. Процесс висения и того, что произошло сразу после, плохо отпечатался в Марининой памяти. Когда её, замёрзшую, с мокрой попой, и ничегошеньки не соображающую, посадили в "скорую", она даже не смогла назвать своего имени.

Марина вышла из истории с крышей относительно сухой, если не считать попы. Во-первых, и в основных, её собственная крыша если чуть-чуть и уехала, то очень скоро вернулась обратно, и, во-вторых, ей удалось избежать постановки на учёт в дурдом. Марина убедительно наврала усталым ментам, что на крышу её привело не острое желание "встретиться с Элвисом", а обычный для художника поиск натуры. Усталые менты поначалу не верили, но случайно оказавшиеся в Марининой сумке блокнот и карандаши решили дело.

Только через несколько месяцев Марина поняла, что тогда в темноту из неё выпало то, что, собственно, и привело её на крышу – то, чем люди одного пола любят людей другого, или что малообразованные люди называют душой.

С тех пор все её поклонники проникали в неё не глубже, чем позволяли им их анатомо-физиологические данные. В том смысле, что ни одному не удалось оставить сколь-нибудь заметного рубца на Маринином сердце, из-за чего некоторые из нацеленных на брак и отставленных кавалеров считали Марину пустышкой, а иногда и просто шлюхой.

После окончания института Марина впервые попробовала розового. Первый опыт дал ей понять, что разница в половой принадлежности партнёра в её случае отсутствует. Второй и третий только укрепили в этой уверенности. Небольшое исключение составила лишь маленькая и рыжая Юлька Носик по прозвищу Юсик, но она находилась безнадёжно замужем, и к тому же в начале нулевых свалила с этим самым мужем в штаты.

Потом у Марины случилось ещё несколько любовниц, но все они довольно скоро срыгнули из её жизни в сильно сгустившийся в последнее время московский розовый туман.

Разумеется, ничего из этого она и не думала рассказывать Михаилу, когда они после спектакля медленно двигались по обледенелому Гоголевскому бульвару в сторону "Кропоткинской". А думала она о том, станет ли этот безупречно одетый сорокатрёхлетний художник-копиист её новым любовником, а если станет, то какое место в её жизни займёт.

Спектакль совершенно не затронул струн её не совсем задеревенелой души, но и отвращения тоже не вызвал. Образ продавшего душу дьяволу вечного любовника и соблазнителя показался ей чересчур рафинированным. Нет, вовсе не идеальным, а наоборот, потёртым в чужих постелях, плешивым, с жирком на боках, бегающими глазками и Виагрой в кармане всегда виделся ей этот персонаж, которому только помощь высшей силы позволяла добиваться неизменного успеха у несчастных и желающих быть обманутыми баб. А вот кто ей понравился, так как раз та самая высшая сила – крепкий седой мужик с волевым подбородком и пронзительными глазами, который, как ей показалось, и был главным действующим лицом пьесы.

Михаил, который стал просто Мишей, оказался полностью с нею согласен. Вернее, он первым сформулировал своё отношение к увиденному, которое чудесным образом совпало с Марининым. Она не удивилась. Уже в который раз за вечер она отметила, что он не то чтобы читает или предвосхищает её мысли, но совершенно точно думает с ней в одном частотном диапазоне. Марина была по первой специальности радиоинженер, поэтому вполне имела полное право на такое умозаключение.