Это игра
- Это игра! - говорил Пшеничный. - Тебе даны условия и потрясающая возможность каждый день вести себя по-разному.
- Нет, я понял! - кивал Андрей.
- И это фантазия, призраки, - показал Сергей на народ, идущий к воскреснику. - Книжка про послевоенную разруху. Можешь взять карандаш и написать новый текст поверх печатного!
- Или кино, - сказал Немчинов.
- Возьми пистолет и стреляй в действующих лиц, - подхватил Сергей. - Завтра кто-то сменит экран, и кино начнется заново. Это было давно, поэтому ничего этого нет!
- Как градусник, - сказал Немчинов.
- Ты забыл отключить мозги и нервы, вот и все! Ты хочешь двинуть день, ты хочешь "знать", ты ждешь результатов… А задача наша - выжить!
- Когда я сидел два года, - сказал Немчинов, - я же просто ждал, когда они пройдут.
- А здесь проще! - опять подхватил Пшеничный. - Хочешь взорвать - взрывай! Убить - убей. Потому что завтра твой убитый встанет и пойдет и будет верить в то, во что вчера, не вспомнит ни зла, ни добра и никогда не поверит грядущим переменам, ты понял сам, ты сам сказал!
- А если я ее взорву, - Немчинов остановился, - и день не повторится? Если двинется?
- Ты же этого хочешь.
- А вон. - Немчинов толкнул Пшеничного. - Пацана в красной майке видишь? Знаешь, кто это?
- Кто?
- Я.
Немчинов-маленький сосредоточенно ковырялся в пластинках.
Жизнь
Люди высаживали деревья, которые потом, через тридцать лет, будут стоять в городе мощной стеной, крепкие и красивые в своей благополучной зрелости. Тут же придумывались и обсуждались возможные названия будущей аллеи, как-то: "Имени победы Китайской революции", "Имени позора палачам Хиросимы", "Имени семидесятилетия И. В. Сталина". Все они по тем или иным причинам отклонялись, но обсуждались горячо и всеми без исключения. Иное название вызывало смех и шутки по адресу "автора", но всем было интересно.
Попыхивали на привезенных столах самовары, у которых хлопотали старухи с детьми, дожидался своего часа патефон и стопка потрепанных пакетов с пластинками. Высаживали в два ряда прутики саженцев, выдерживая ранжир, удобряя и поливая их.
Сергей прошел весь ряд работающих, разглядывал людей, не стесняясь, в упор. Изрядно захмелевший, свободный.
- А то ж все одно, - объясняла внуку бабка с корявыми коричневыми руками, аккуратно высаживая тонкий прутик саженца. - То дерево. Будет расти, расти и вырастет. Потом уйдет в землю. А в земле станет углем. А Саша вырастет большой и будет, как папа, уголь добывать. И Сашин внук будет добывать… Хорошо держи…
- А сейчас лопату сломает, - сказал Немчинов, подтолкнув Сергея.
И действительно, старый навалоотбойщик, мимо которого они проходили, немедленно хрустнул лопатой и чертыхнулся на два обломка, оставшиеся в его руках.
- Плохо, - сказал Пшеничный так, чтобы услышал тот. Старый навалоотбойщик оглянулся на него и развел руками:
- А кто же ее зробив!..
- Не знаю, не знаю, - сказал Сергей и пошел, не оглядываясь, оставив навалоотбойщика в недоумении.
Они подошли к столам, где была расставлена еда. Немчинов старался не смотреть на секретаршу, которая испепеляла его глазами. Он молчал, она спохватилась:
- Ой, горчичку забыла!..
Пшеничный с интересом, как когда-то Немчинов в первый раз, посмотрел на нее, но Андрей оттолкнул его от стола, бросил секретарше хмуро:
- Обойдешься! - Ушел, оставив ее донельзя удивленной. Маленький Немчинов упал, и Роза кинулась к нему. Ахну-подняла, утерла слезы и сопли, сунула ему в рот кусок хлеба с икрой, чтобы не плакал.
Немчинов увидел, как смотрит на Розу Пшеничный, улыбнулся:
- О, ты поплыл. Иди посиди, сейчас родители придут.
Сергей сидел у полуторки и увидел своих отца и мать. Мать была счастлива, что идет рядом с таким красивым и важным мужем. Они прошли совсем близко.
- Смотри, переписать дали, - услышал Пшеничный за спиной, оглянулся: две девушки стояли за ним. У одной в руках был листок с текстом. Они не заметили Сергея.
- Только Вальке не говори. Есенин. Непонятно? Давай прочитаю. - И, откашлявшись, вполголоса прочла: - "Выткался на озере алый свет зари…".
Пшеничный слушал Есенина, который здесь звучал иначе, чем в "той" жизни, удивился, потому что стихотворение было действительно живым и неожиданным оттого, что читали его вот так, несмотря на запрет, открывали для себя… Убаюканный течением стиха, уснул.
Слепой появился вдалеке. Кажется, хмельной, с орденом и планками в руках, кричал: "Разбирай, ребята! Кому дать, кому дешево продать! Не надо нам наград, Гитлер капут! Подешевело!"
К нему подошли серьезно, говорили строго, кто-то одернул.
Роза бросила лопату и бежала к брату со всех ног. Его устыдили, он сел на землю, смеялся злобно и отчаянно.
Отец Сергея смеялся. Жена стояла рядом, испуганно глядя то на него, то на Тюкина. Тюкин нервничал, багровел и не находил слов, чтобы ответить.
- А еще, Алексей Николаевич, ты - потенциальный убийца, - сказал отец.
- Кирилл! - ахнула жена.
- Твой инженер у меня с языка сорвал, а я повторяю: спекулировать на энтузиазме, выработанном в военные годы, во-первых; и подменять лозунгами настоящие, пусть и сложнейшие задачи нашего времени, во-вторых, - есть способы уничтожения всего разумного и сознательного, что заложено в наших людях. И отстаивать свое мнение я буду в любой инстанции. И меня поймут.
- Ну попробуй, Кирилл Иванович.
- Завтра и попробую.
- Попробуй.
- И пробовать не буду. Закрою "Пьяную" - и все.
- Попробуй.
- Только ты меня не пугай! - вдруг разъярился отец.
- Кирилл! - опять ахнула мать.
- Ласкать надо мужа чаще, Лида, - криво усмехнулся Тюкин. - Я за страну четыре года воевал и руки потерял, и обвинять меня в… уничтожении не позволю. Страна требует от нас героического труда… - Он говорил и говорил, хотя Пшеничный с женой уходили от него. Говорил, нервничая все больше, завелся…
- …Останавливать работу и на полчаса - есть вредительство!
Кирилл Иванович не оглядывался, не отвечал. Немчинов стоял неподалеку спиной к ним. Выслушал разговор, пошел к мотоциклу.
- Вам плохо, товарищ? - услышал Сергей, проснулся. Перед ним стоял его отец. Молодой, моложе его самого, сильный, категоричный. Сергей вскочил, отряхиваясь, как в детстве, провинившийся:
- Нет, я здоров.
Лицо у отца стало жестким, на скулах ходили желваки:
- А почему отдыхаешь? И давно? Не совестно перед людьми? Они после трудового дня работают! - И, не дав сказать, заключил: - Уйдите отсюда. Идите, я вам говорю! - И, круто развернувшись, ушел прочь, туда, где работали люди, где ждала мать.
- Ой-ой… - тихонько передразнил Сергей, несильно, не зло, покраснел почему-то, не ушел, как было сказано, только смотрел, уже с обидой, на отца с матерью. Он стоял и видел веред собой…
…картину из тех, что не заключают в себе сложного сюжета или потрясают значительностью, а запечатлеваются раз и навсегда в памяти своей истинностью: люди, земля, труд. Жизнь.
Приезжий фотограф с бантом на шее стоял возле Люткина и ждал, когда же наконец тот отсмеется. А смеялся Люткин потому, что его причесали и надели на него галстук, и остановиться не мог, прикрывал рот рукой, настраивался - и опять закатывался смехом, дергал сам себя за галстук и показывал на все стороны, как это смешно…
- Успеем до темна! - Мужики, закончившие работу, будто спохватившись, бежали за мячом к ровной площадке, на ходу скидывая ботинки и сапоги, разминаясь по земле босыми ногами с твердой и толстой, не хуже сапог, подошвой. С маху, вкладывая всю свою силу, били по мячу, без толку, но с остервенением и восторгом.
Федя взял на руки, словно ребенка, едва слышный на природе патефон и ходил среди танцующих пар по кругу, чтобы слышали все.
- А, черт с тобой, спорнем! - Бухарев выплюнул сигарету, хлопнул Люткина по ладони, сел в "Победу". - До того куста!
Болельщики побежали по сторонам. "Победа" разогналась и въехала на террикон до нужного куста…
…и с грохотом, скрежетом покатилась обратно.
Красиво, как памятник, сидел на лошади Рябенко, въезжая на воскресник. Сокрушенно покачал головой, увидев искалеченную "Победу".
Федя знал страсть Рябенко. Сменил пластинку, побежал к нему. Танцоры с восторгом собрались вокруг, чуть-чуть, для красоты, поуговаривали. Началась "Барыня", и Рябенко пошел. Красиво, умело, страстно.
И не видел, что мужики сорвались вдруг с травы, где отдыхали. Один сбегал и принес откуда-то ведро.
Плеснул туда воды и быстро, чтобы не видел танцующий Рябенко, плеснули туда хорошенько из бутылки. Лошадь аж задрожала от нетерпения, почуяв запах спиртного. Ведро поднесли ей, она вылакала в секунду налитое, мужики подумали, плеснули еще, она напилась и опьянела в момент.
Заржала, вскинулась и пошла, ее заносило то в одну сторону, то в другую. Мужики покатились от хохота.
Рябенко, отплясавшись, обернулся, увидел скандал, разозлился:
- Та шо ж вы мне лошадь споганили совсем! То ж государственное имущество!
- А праздник! - хохотали мужики. - И скотине хочется!
- Сидай! - Это кричал Бухарев, мокрый от волнения, распахивая дверцы покалеченной, но живой "Победы".
Бригада полезла в машину, забила ее до отказа, Бухарев полез за баранку:
- А Федька где? Залез?