Шахтеры зааплодировали. Бухарев вышел на трибуну.
- Товарищи! - Перед ним был листочек с аккуратно записанной речью. - Кажется, недавно только закончилась война, и вот опять вырос и гремит Донбасс. А вместе с ним и наша жизнь в гору идет. Прямо скажу: душа радуется, как подумаешь о нашем родном товарище Сталине, о том, как верно ведет он наше государство. Нет в мире ничего сильнее советского строя!
Аплодисменты.
Немчинов вошел в кабинет Тюкина, снял трубку телефона.
- Два двенадцать… Жду. - Подождал, сказал: - Сегодня будет совершена попытка ограбления машины с зарплатой шахтеров. Требуется усилить охрану кассы шахтоуправления.
- Кто говорит? Кто говорит? - заговорили в трубке. Немчинов положил трубку и сказал себе:
- Говорит Москва. Вышел.
А Бухарев продолжал:
- Люди в Советской стране сами строят свое счастье. Невелика цена легкому счастью, и уходит оно с той же легкостью, с какой заглянуло. Счастье надо уметь завоевывать, строить его прочно и уверенно, как строят большой дом для большой красивой жизни. - Бухарев откашлялся, продолжал: - Многие рабочие у нас имеют большие заработки. Стахановцы зарабатывают в месяц от трех до шести тысяч рублей и более. Горняки шахты готовят достойную встречу семидесятилетию любимого вождя товарища Иосифа Виссарионовича Сталина. Трудно выразить чувство благодарности, любви и признательности каждого из нас, наших семей к родному товарищу Сталину!
Аплодисменты. Аплодисменты.
- Со Сталиным мы побеждали, побеждаем и будем побеждать!
Аплодисменты. Шахтеры встали и аплодировали стоя. Казалось, речь Бухарева закончена, ему остается взять бумажку и сойти с трибуны. Но он откашлялся и продолжал…
Знакомые слова
Немчинов уже вышел со двора шахтоуправления, вывел из-под крыши мотоцикл. Речь транслировалась через динамики на весь поселок.
- И в этом смысле, дорогие товарищи, - сказал Немчинов себе под нос.
- И в этом смысле, дорогие товарищи, - продолжал Бухарев, - чрезвычайно важной представляется мне инициатива, проявленная новым инженером, представителем, так сказать, шахтерской интеллигенции. Всего один день человек на шахте, а как глубоко проникся ее проблемами. В корень смотрит товарищ Немчинов. Побольше бы нам таких инициатив. Еще важнее то, что мы всем миром, так сказать, принимаем живое участие в решении этого вопроса. Не только слепо выполняем задачи, спущенные нам сверху, но и сами печемся о будущем нашего шахтерского края.
Немчинов завел мотоцикл, посмотрел на пацанов, толкавшихся возле двери шахтоуправления: матери были внутри, и пацаны дрались.
- Дерешься? - спросил Немчинов.
- Ну и что?! - крикнул пацан и опять бросился в драку. Мотоцикл оглушительно взревел мотором и вынесся со двора.
- Но, товарищи! - Пауза в речи Бухарева значительная "переходная", во время которой Немчинов с грохотом несется по улицам Грушовки. Все мы также знаем реальное положение вещей. Вам всем известно, с каким трудом с наступлением зимы мы буквально выдираем уголь для отапливания шахтерских домов, для своих, так сказать, личных нужд. И это жизнь, товарищи. Наша с вами жизнь. Шахта "Пьяная" дает в сутки двадцать тонн угля. Это не много. Но и не мало. И давать может больше! По предложению того же товарища Немчинова даже своевременный и строгий учет порожняка позволит значительно повысить добычу угля. Я сам берусь быть первым помощником товарищу Немчинову в этом насущном и, главное, товарищи, реальном вопросе.
Я здесь!
Немчинов доехал до бугра, где стоял сарай, куда они с Сергеем попали в первую ночь, и крикнул просто так, по привычке:
- Сергей!
Не дожидаясь ответа, зная, что ответа не будет, поехал дальше, направив мотоцикл вверх на склон, как Бухарев "Победу", в самом крутом месте. Мотоцикл ревел и визжал, рискуя перевернуться, и наконец заглох.
И тогда только Немчинов услышал сверху:
- …Я здесь! - изо всех сил кричал от сарая Сергей Пшеничный. Немчинов увидел товарища, оставил мотоцикл, молча стал карабкаться по бугру, соскальзывая.
- Обойди! - крикнул Сергей и побежал навстречу.
Они стояли рядом, вцепившись друг другу в локти. Немчинов тряс Сергея - и разрыдался вдруг истерично, как баба, выл и давил ему руки пальцами.
Сергей растерялся, попытался успокоить, но не выдержал и разрыдался сам.
Так они постояли, рыдая навзрыд и держа друг друга за локти.
Какие же они люди?
Они сидели в сарае. Немчинов выгребал из-за досок приготовленные на случай продукты, бутылку коньяка, хрустальный бокал с не сорванной еще наклейкой.
Пшеничный улыбался и смеялся своим только что бывшим слезам. Вздохнул полно, как вздыхают после плача.
- Вот. - Немчинов тоже стал спокойнее. Видно было, что у него сломан передний зуб. Весь он был какой-то постаревший, опухший, еще и заплаканный. Улыбался и смотрел по сторонам бессмысленно. Говорил медленно, как будто все время вспоминал, что именно хотел сказать, и старался не забыть ничего из приготовленного.
- А я сначала не понял, что ты уехал: "Где Сергей?" Даже ждать не сразу стал, пока понял. Пей, - налил коньяк, придвинул, - я не буду. Я тут попил одно время, не могу. Во. - Показал сломанный зуб, махнул рукой, улыбнулся в пространство. - Один раз ночью сплю: бабах! Вскочил: А может, его завалило на шахте?! На "Пьяной"! Идиот… Икра. Как у Луспекаева, да? Помнишь: "Ваше благородие, госпожа удача!.."
Пшеничный выпил, размяк, прислонился к стене.
- Похорошело? - спросил Немчинов, и оба посмеялись просто так, от радости.
- Сейчас поешь, - сказал Немчинов. - Я тебе твоих родителей покажу. Отца утром вызвал, чтобы с матерью побыл. Гуляют. Мать счастливая: жена начальника! Хороший мужик, он напишет. И роман, и что хочешь. Про гидростанции ты рассказывал, ты не помнишь. Когда с "моллюсков" шли.
- "Баб не видел я года четыре!" - спел Пшеничный.
Немчинов закатился радостным смехом, счастливый оттого, что есть кто-то помнящий рядом с ним. Помолчали.
- Рассказывай, - сказал Сергей. - Как ты тут?
- Я тут бог, - сказал Немчинов, - творю. Спасаю. Сегодня Федьку на шахту не допустил - он теперь живой, - на воскресник патефон принесет. Пластинки хорошие. Танцы-шманцы… Бандитов поймали - мужики при деньгах: пиво будет. - Помолчал, подумал, вспомнил. - А, да, денег возьми сразу. А то мало ли… - Вытащил из кармана сложенные в пять раз сторублевки, другие деньги, помельче. - Я, правда, сегодня мотоцикл взял. Машина - зверь! "Киевлянин". А. Ты видел…
Сергей благодушно ухмыльнулся.
- А про деньги не думай. Я каждое утро к Тюкину: "Инженер! Горняк!" И сотня в день. Как у настоящего стахановца.
Сергей засмеялся, взял деньги.
- Знаешь что… - Немчинов вдруг заговорил быстро, занервничал, встал. - У меня, по-моему, крыша потекла. - Постучал себя по голове. Ты тогда сказал, ты не помнишь. "Пробка пока она не погружена полностью, будет плавать на поверхности. А если ее погрузить - вытолкнется сама…" Я пас. Я утонул. Все нервы поверху. - Провел себя по руке. - Хожу навзрыд Они не помнят ничего. Ни зла, ни добра. Как градусник: температуру набил - стряхнул - и нет ничего. Мертвые оживают живые - как мертвые, каждый день заново. Вымотали меня. Все можно, понимаешь? А следа не остается. Я даже узнать не могу: выжил Федька или нет.
"Помните, Джемс! - Поднял палец и пересказал чужим голосом: - Дружба народов России и Америки - это самый важный вопрос, который стоит сейчас перед человечеством!.." - Объяснил: - Это мы в кино ходим. Двадцать девять раз! "Встреча на Эльбе". "Андрей Иваныч, не могу же я с первого дня!" А я ее как себя знаю! - Посмотрел не на часы даже, куда-то вбок, определил: - Немцев увезли. Сейчас на воскресник повалят… - Помолчал. - Завтра тебе костюм бостоновый возьмем… Я без примерки не стал брать.
Пшеничный слушал молча, серьезно, думал.
- А "Пьяную" я взорву, - сказал Андрей. - Сразу надо было. Один раз Тюкина в полвосьмого поднял, в шахту засунул. Все, пласты выработанные, крепления аховые, шахта-то дореволюционная, ее даже фашисты не разрабатывали! Подъездов нет, два с половиной километра до путей, что! Немцы туда расстрелянных сбрасывали, в шурфы, а дети потом эти трупы на телегах возили, за город! Показал, убедил. Да. Пошли в шахтоуправление, закрывать… "Алексей Николаевич, вам телеграмма!" От гиппопотама. И опять: "Стране нужен уголь, провокатор-диверсант!" Я и запил! Бухареву морду набил. Во, - показал сломанный зуб, махнул рукой. - Потом бросил. В церкви даже был. Сейчас собрался. Обязал себя: с утра - докладная. Чтоб не сдохнуть. Запалов насобирал, взрывчатки, - показал на ящики. - Взорву!
- Взорви, - спокойно сказал Пшеничный.
- Так они в три смены пашут! Не успеть! Пересменка со второй на ночную десять минут: одни наверх - другие в ламповой! С людьми взрывать придется.
- Какие же они люди?
Андрей замолчал, смотрел.
- Какие люди, Андрей?! Ты что?! - засмеялся Пшеничный.