Среди каких-то дряхлых бараков нашел улицу Пленных Металлистов – насквозь, кстати, деревянную. Спрашивается – при чем здесь металл? Иначе все представлял. Ноздри от холода слипаются изнутри. Ничего! Сейчас с Герой забракуем бабу – и пойдем вместе по лагерям!
Нашел наконец дом шесть – между двадцатым и тридцать четвертым.
Это нормально для нас!
Стучал в глухую ватную дверь, потом в окна. Зашевелились.
Открыли наконец! В темных сенях стоит Гера и как-то без восторга смотрит. Видимо, более значительным меня представлял.
– А, это ты, – проговорил вяло. – Ну, проходи.
Энтузиазм дружбы, видно, прошел, пока я ехал. Сколько раз я повторял себе: не все, что говорится и обещается, надо делать!
Многое, наоборот, в словах гораздо лучше смотрится, дело все только портит! Говорил себе – но напрасно! "Нет добросовестнее…" дурака!
Зашли в хату. Жена – альбиноска. Маленькая, но, чувствуется, с характером. В горнице очень чистенько, никелированная кровать, пирамида подушечек, салфеточки с кружевами.
Эх, чувствую – не удержит она орла!
На меня злобно зыркнула. Приняла, естественно, за уголовника, который приехал увлекать ее мужа в преступный мир.
Гера несмотря на ранний час в строгом черном костюме, белоснежной крахмальной рубашке, бабочке, волосы прилизаны бриллиантином. Чувствуется – и не ложился. Тем уголовники и отличаются от прочих людей, что расписания не существует для них.
Сели за стол. Жена шваркнула мне на тарелку кусок пирога.
Странное изделие – со всех сторон торчат острые рыбьи хвосты, не подступиться. Сунулся пару раз – и положил обратно.
– Выйдем-ка! – Гера нетерпеливо говорит.
Вышли в холодные сени.
– Ну что… нравится она тебе? – спрашивает, заранее с угрозой.
Чувствуется – не понравятся ему оба ответа.
– М-м-мда! Нравится!
И тут же искры у меня из глаз полетели – страшный удар!
Такой, чувствуется, человек. Не терпит неправды. За правду, видимо, всю жизнь и сидел. Но правда, думаю, его тоже бы не порадовала.
Держась за стеночку, я поднялся. Ну что… экспертизу можно считать законченной?
Оделся, вышел. Гера, осерчав на мою лживость, даже не провожал.
К вокзалу я словно слепой шел, закинув голову, прижимая к переносице снег. Ну что? Долг свой выполнил. До обратного поезда еще сутки. В вокзальном туалете провел их. Смотрел в тусклое, зеленое, облупленное зеркало. Вот она, морда добра! Но по сравнению с той отбивной, что Гера мне сделал в прошлый раз, – это уже здорово, большой сдвиг. То есть ничего не сделал почти, по его меркам. Так, глядишь, и человеком станет!
И вот уже на поезд я шел, а мысль глодала: на хрена я приезжал?
Ну, исполнил свой моральный долг… как понимал его Гера, – а еще?
Что-то должно быть еще – у меня-то? И когда по платформе уже шел, на вокзал оглядываясь, вспыхнуло: Спиртозаводск! В действительности город немного иначе назывался. Не зря съездил.
Спиртозаводск!
Входя в прихожую, загрохотал пустыми бутылками. Та-ак!
Жена лежала, распластанная, поверх одеяла, почти уже прозрачная.
– Я не могу жить без Насти! – зарыдала.
– А без этого? – поднял бутылку с тумбочки. – Можешь?
Упала ничком. Хотел я метнуться в ванную – но там кто-то был.
Булькал солидно. Дверь распахнулась. Кир появился как немой упрек.
– Если так продолжится, – проговорил он сухо, – она скоро исчезнет! Совсем!
Проводил Кира до метро, шел обратно. Какой-то желтый желвак в тучах прорезался. Вскинул голову туда.
– Послушай… Клянусь! Никогда больше ничего не попрошу у Тебя!
Только спаси ее! Помоги!
Огляделся – кругом мусор, грязь, коробки после торговли… увидел старинный люк с чугунной молнией, опустился на одно колено.
– Вот видишь? Стою! И прошу Тебя!! Клянусь, больше не встретимся! Ни по какому поводу! Единственный раз! Честно!..
Буквы? Возвращаю Тебе! Без них обойдусь! Теперь веришь? Спаси ее!
Приближались, галдя, какие-то горцы, я быстро с колена встал, прошел мимо них и еще раз торопливо на колено припал.
Чувствовал – зацепилось, а?! Домой ворвался. Жена, приподнявшись, мутно глядела на меня. Я снова глянул вверх:
– Ну… договорились?
Ворвался в свой подпол – там все гуртом на меня накинулись:
Узеев, Мхбрах, Пужной, Маша Котофеева с ребенком, Канистров,
Умыцкий, граф Поскотини, доктор Ядоха, Вадим Сопло, Соватти,
Блукаев, Аев, Кумстон, Металлиди, Горихвост… Что делать? – у всех вопрос.
Все! Прощайте! Покидал все тяжелые буквы в чемодан, доволок до выхода! Все! Снова на небо глянул – вот!.. Отдаю! Только спаси ее.
Оставляя черную метку по снегу, до помойки доволок. Кинул в уголок. Уходя, пару раз обернулся. И все! Глянул наверх: доволен? Больше у меня ничего нет.
Теперь каждое утро долго лежу. Спешить некуда.
– Ты спишь, что ли, или притворяешься?
Ее голос. Сиплый, грубый стал. Теперь, когда с утра выпивает, уже не веселая, а злая! Что же Он там решил?
– Хотя бы помойку выкинь. На это ты способен, надеюсь?
При слове "помойка" сердце сладко забилось. Как они там – буквочки мои? Да поди уж, наверное, украли красавиц моих!
Вон как дверью жахнула! Ожила? Зато я умер.
Поднялся. Схватил целлофановый мешок, набитый мусором. Хорошо, что хоть мусор пока есть, – скоро и он кончится. До помойки добрел. С размаху мешок в бак зашвырнул. В нем бутылки брякнули, замаскированные шелухой.
Сердце оборвалось… Все напрасно? И чемодан вон с буквами стоит, не нужный никому! Ничего не вышло.
Опустился в помойное кресло в стиле рококо, с торчащей щетиной.
Вот так. Здесь буду теперь. Король помойки. Уютное, в сущности, местечко: такой домик из кирпичиков баки окружает, правда без крыши. Комары вдруг налетели, вражеские парашютисты, – несмотря на снег. Но нас не запугаешь!
Старушка с ведрышком подошла – из моих, значит, подданных?
Постучала ведрышком по баку и – ко мне:
– Ты сочинитель, что ли?
Вот она, слава! Знает народ!
– А что? – гордо спрашиваю.
– Написал бы ты про них, супостатов!
– Про всех?
Мне одного Геры хватило – желвак теперь на всю жизнь.
– Да хотя б про местных! – вдруг засмеялась.
Это не мой масштаб!
– Вон стояк водопроводный голый у нас! Утепление-то сгорело, и как зима – вода замерзает! Говно нечем смывать!
Да, это было. Но это не мой масштаб. И вообще – буквы выкинуты…
Вон стоят. Однако в голове замелькало: "Стояк… Стояк…" Самая первая рифма, которая приходит в голову, явно не годится. Надо подумать.
Мелко кивая, подобострастно, старушка ушла. Я гордо выпрямился на троне своем, озирая окрестности. Но недолго процарствовал.
Вдруг, черные следы по двору оставляя, трое интеллигентов подошли, двое даже в очках, но на вид озверелые.
– Ты чего это расселся тут?
– А что – нельзя?
– В темпе отсюда!
– Пач-чему?
– Это наша помойка!
– У вас… есть какие-то права?
– Права?!!. Сейчас будут!
И вдруг тот, что без очков, зашел сзади и в спину меня пихнул. Я упал вперед на руки, ладонями по слизи проскользил. Поднялся, не оборачиваясь пошел. Колени в грязи, но отряхивать их такими руками навряд ли стоит! Один раз обернулся только: буквами не интересуются ли? Не интересуются! Хотел стать королем помойки.
Совестью ее, заявления людям писать, доносы… Не сложилось!
– Иди, иди!
Трон так и этак мой вертят, отпуская довольно тонкие искусствоведческие замечания.
Ушел. Даже помойка слишком шикарна для тебя! И домой – нет смысла, не вышло там ничего! Куда? Есть, говорят, такое место, куда можно всем сирым и убогим: там ждут всех. Но это уж – на крайний случай! А у тебя какой?.. Пойти, что ли, попробовать?
Хотя не чую Его! Он мои ужасы видит, но не реагирует как-то.
Постоял на ступенях среди нищих. Вверх поглядел. Снежинки светлее неба. Тают на устах. Вошел под своды. С той поры, как крестили меня, не был в церкви ни разу. Стесняюсь чего-то…
Наверное, этого… просить! Пламя колышется от пения. Толпа свечей. Свою, что ли, поставить? За что? За ее спасение!
В притворе, где разным церковным товаром торгуют, купил тоненькую кривоватую свечку – какую уж дали! – подошел к общему пламени, постоял. "Прикурил" своей, кривоватой… Старался прямо держать. Огонь греет лицо. Потом горячий воск каплей на палец стек, прижег, потом кожу стянул, застывая. Воткнул свечку в дырочку. Пошел.
В притворе церковную газету купил. "Нечаянная радость". Может, дома прочту? Хотя жена будет издеваться.
Вышел с листком на крыльцо. Вроде посветлело маленько? Буквы даже видны! Глянул наискосок, и – обожгло как бы. "Завет старца
Силуяна". Не ожидал такого. Вот это да! "Держи ум во аде – и не отчаивайся!" Вот это да! Думал, благостно скажут они: "Не держи ум во аде". А тут… Молодец, Силуянушко! Я и держу. И не отчаиваюсь!
Мимо помойки легко шел. Снег вдруг в дождь превратился. Отличный климат у нас. Да и люди не подкачали! К счастью, феодалов тех не было на помойке… Я и не отчаиваюсь!
А буквы мои стоят! Только резанули ножом по боку чемодана, раскидали несколько – А, Я, Ж. А все – не подняли! Да и кому это по плечу?
Ладно, вверх быстро посмотрел – если Тебе не надо, я заберу!
Поволок, оставляя след. Вот какую работу иметь надо – чтоб никому было не украсть!
Жена ликованием встретила:
– Скубенная звонила! Нам дачу дают!
Ожила!
Подошел к оконостасу. Снег идет.