Всего за 300 руб. Купить полную версию
Баронесса Нудельман, как только узнала, что ее план игнорирования больных, защищавших президента, получил второе боевое крещение, воскликнула: окей, мой обезьянка. Она считала всех бендеровцев обезьянками и знала, что назначение их в будущем стирать трусы, чистить ботинки и подметать дворы богатым американским фермерам.
Она прикатила в нищий воюющий Киев в девять вечера по киевскому времени и тут же позвонила послу Пейетту Джефри.
– Срочно пришли машину, я буду у тебя ночевать. Ужин, кофе и все остальное – твоя обязанность. У меня полный рюкзак пирожков для нищих душой и телом на Майдане.
Посол тут же сказал:
– Мой джип в аэропорту стоит у входа. Два моих зама дежурят, сделай большую американскую улыбку на весь аэропорт, и они тебя увидят.
Виктория так и сделала. Она волочила сумку на колесиках с пирожками и много консервов из конины и дохлой баранины. И широко улыбалась.
Быстро подбежали два молодца с массивными браслетами на руках, выхватили сумку, схватили за руку Нудельман и направились к машине. Сорок пять минут и посол Пейетт тряс руку великой женщине, потом трижды поцеловал в лоб.
– Зачем лоб целовать, в губы, в губы надо целовать, как на западе. – Нудельман обиделась. Она, правда, знала, что Пейетт импотент и ничего не может, если только обслюнявить, но все – же такое поведение ей показалось дерзким. – Я иду на Майдан раздать голодным пирожки. А ты обзвони журналистов, пусть работают, пишут, фотографируют, снимают на видео, а потом транслируют на весь мир: миротворец Виктория Нудельман оказывает помощь украинским восставшим в борьбе за демократию.
Она тут же набрала номер Яйценюха и приказала быть на Майдане.
Как только она появилась в толпе, огороженной мешками, набитыми снегом, которые должны были превратиться в ледяные глыбы с наступлением температуры ниже двадцати градусов, спинками от кроватей, старых ванн и колючей проволоки, Виктория полезла в сумку.
– Нула, Нула! – заревела толпа.
– Пирожок, пирожок, – пыталась произнести она, но голос толпы, где было много пьяных, заглушал ее.
– Нула, дай свой пирожок, мы американок не пробовали.
– Моя даст, даст пирожок. Моя подойдет и даст. Пирожок сладкий, соленый, медовый вперемежку с виски, как любят в Америке.
– Нула, Нула! К нам, к нам. Ты баба – во!
Она поняла, что это все мужские голоса и что эти голоса выражают, только догадывалась.
– Мой пирожок – дипломатик. Пирожок кончается и я уходить.
– А ты не уходи! Оставайся с нами. У нас не хватает баб. На весь Майдан только пятьдесят проституток.
– Не сметь! – зашипел Яйценюх. – Госпожа Нудельман Виктория это…это…Госдепартамент США. Госдепартамент вас кормит, одевает и по сто долларов в день платит. Так что молчи, свора!
30
В этот раз Виктор Федорович вышел на работу в семь утра. Как и в прошлый раз, он был не в духе. и этому способствовало много причин. Не ладилось в государстве по всем направлениям. Надежда на то, что толпы на Майдане пошумят, пошумят и разойдутся, похоже, не оправдалась. Майдан перед новым годом поредел, но после праздников быстро пополнился, стал еще многолюднее, крепче и более агрессивнее. Бандеровцы, как тараканы на кухню в ночное время, когда хозяева спят, наползли со всех сторон. Получился огромный цыганский табор, в котором все кипело, бурлило, а в районе девяти утра выходило на работу, а точнее на бой с правоохранительными органами в лице плохо вооруженных молодых ребят, стоявших стеной за окнами Януковича.
Депутаты националисты в Верховной Раде заметно обнаглели, чаще устраивали драки, ломали оборудование, мешали принимать любые законы, руководствуясь принципом: чем хуже – тем лучше. Они были пока в меньшинстве, но депутаты от правительственной партии были растеряны, как и их президент.
Президент сам себе задавал вопрос, что делать, и не находил ответа. Эта, надоевшая ему самому капля крови, мешала принять любое, даже безобидное решение. Она мешает спать, дышать, она нарушила аппетит и вообще ведет к тому, что это мягкое кресло придется покинуть досрочно.
Виктор Федорович неважно спал в эту ночь. Но после двух чашек кофе, он, как обычно, пришел в норму, и у него появилось так много дел, что голова стала пухнуть. Какие-то швабы из Евросоюза стали напрашиваться, китайцы тоже подали заявку на прием делегации, снова прилетел из Варшавы Квасневский, а руководитель фракции Ефремов, стал требовать приема, дабы обсудить сложившуюся ситуацию в Верховной Раде.
Едва он приступил к составлению плана работы на сегодняшний день, как на пороге, без каких-либо согласований, как старая ведьма, появилась Виктория Нудельман.
– Hi, Victor! I, too, Victoria, and it means victory. I suggest that it was a total victory two Viktors. (Привет, Виктор! Я тоже Виктория, а это значит победа. Я предлагаю, чтоб это была наша общая победа).
Виктор Федорович вскочил, намереваясь пожать руку незваной гостье, а потом трясти ее долго, долго, низко наклоняя голову, но Виктория подняла руку, раскрыла широкую, как зонтик, ладонь.
– Виктор, сидеть, сидеть. Мне не нужны эти славянские этикеты, хотя я и сама… славянка с еврейскими корнями и я этого не стыжусь; мои предки выходцы из Бессарабии. Правда во мне уже ничего еврейского нет, я не люблю, а признаться, иногда и презираю этот народ. Евреи – дурной, злой народ. И ты, Виктор, часть этого народа. Ты без него – ноль без палочки. Если бы ты был более цивилизованным, ты бы вошел в Евросоюз с потрохами вместе со своим неполноценным народом, но ты упустил этот шанс. Да, может твой народ, твои люди чистили бы туфли, стирали белье, выносили горшки от немощных стариков цивилизованной европейской нации, а потом, спустя пятьсот лет сами стали бы цивилизованными, как жители запада. Через это надо пройти, Виктор. А ты потянулся к русскому медведю и еще тысячу лет придется ждать. Почему ты так поступил, Виктор?
Виктор Федорович сложил ручки и виновато произнес:
– Виноват, госпожа Нудельман. У нас так: хотим, как лучше, а получается, как всегда.
– Вот-вот, в этом вся беда. Поэтому цивилизованный мир и прежде всего США, а США стоят во главе цивилизованного мира, они направляют его в нужную сторону, они опекают его, решили помочь украинскому народу вернуть шанс вступления в ряды западноевропейской цивилизации, раз и навсегда порвать с порабощением русского медведя. А ты по-прежнему сопротивляешься. Мне просто жалко тебя, Виктор. Кем ты останешься в мировой истории? Прихлебателем Потина, предателем интересов собственного народа.
– А долго нам лизать жирные зады вашим бюргерам? – неожиданно спросил президент и сам испугался своего вопроса.
– Это глупый славянский вопрос. Да, я в детстве стригла ногти старушкам на ногах, которые не могли нагнуться настолько, чтобы коснуться пальцев на ногах из-за того, что пузо торчало объемом с два мешка.
А теперь я кто? Заместитель Госсекретаря США.
Виктор, не надо быть дураком.
– Спасибо. Стиль вполне укладывается в рамки американской цивилизации, – пустил президент шпильку в бок Нудельман. Она сделала вид, что не расслышала.
– Из тебя никак не выковырять славянскую душу, потому у тебя все расплывается, ты готов на жертвы, а у нас одна цель – стать богаче, крепче, сильнее. Каждый человек об этом мечтает, так делает, воюет друг с другом, чтобы победить. Каждый гражданин США так делает и все становится богатыми, и страна становится богатой.
– Так вы там режете друг друга, а если некого резать среди своих, начинаете резать соседей.
– Виктория начинает не понимать Виктора, а это значит война. У тебя много долларов в американских банках?
– Много. Десять миллиардов.
– Если ти нас не понимаешь, ми оставляем за собой юридическое и моральное право заморозить все твои счета в американских и швейцарских банках, как президента, который подрывает интересы своей нации.
– Что это значит?
– Это значит, что ты никогда не сможешь снять ни доллара со своих счетов, размещенных в наших банках.
– Так у меня и в швейцарских банках есть приличная сумма.
– И в Швейцарии ти ничего не получишь. Мы дадим команду, и твои счета попадут в морозильную камеру и там превратятся в лед.
Виктория рассмеялась. Достав без разрешения сигарету из пачки хозяина, что лежала на столе, она направила свой взор на растерянного хозяина кабинета в ожидании, когда же он, увалень, поймет, что надо взять в руки зажигалку, сузила веки, превратив глаза в буравчики, сверлившие мозг Виктора. Наконец он понял, вздрогнул, схватил зажигалку и чуть не обжег подбородок молодой ведьмы.
– Увалень, – сказала она на чистом русском языке и направила свой мудрый взор в потолок. Такая необходимая психологическая пауза понадобилась обоим собеседникам, несмотря на важность этого разговора, в основном решавшего дальнейшую судьбу почти-что обреченного президента.
На столе хозяина кабинета загорались сигнальные лампочки. Кто-то пытался открыть дверь, но Виктор Федорович выставлял руку, не реагировал на мелькавшие сигналы, изолировав себя таким образом от всего мира. Что там происходит на Майдане, как ведут себя головорезы, скоро ли оккупируют улицу Грушевского, его никак не интересовало.
Молчание длилось больше пяти минут. Это дало ему возможность прийти в себя. Он поднял голову, достал свежий платок, приложил к влажным глазам, словно чувствуя, что пора прощаться с золотым креслом, – спросил:
– Что я должен делать, Виктория? Ко мне часто приезжает Кэтрин Эштон, криворотая красавица, но с ней я чувствую себя более уверенно, я не забываю, что я человек, а человек это звучит гордо, а вы, Виктория…