Его поразило, как эта непонятная, какая–то абсурдная "любовь" крошечным язычком живого огня пылала в каждой людской "душе", что, по–видимому, и делало её - "душою", а разум - разумом высших существ, несмотря на явно животную природу его обладателей. Сравнивая их меж собою, он пришел к выводу, что разница, и огромная, определялась, главным образом, тем, в каком отношении сила этого огонька у каждого из них находилась к силе уже привычно для него рвущегося из самой глубины их естества того самого, древнего, исступленного крика - "ЖРАТЬ!". Он также сравнил их с собою и нашел, что если со всеми, само собою разумеющимися оговорками применить термин "душа" и к нему самому, то становится понятным его с этими существами сходство, ибо одинаково пылало в них скрытое, не до конца постижимое ими, могучее, дающее силу и разум пламя, вот только зажжено оно было некогда от разных источников - рыжее абсурдное пламя жизни и черное, убийственно строгое - мрака и забвения.
Вскоре он наполнился всеми этими новыми впечатлениями, понял, что с него пока хватит для размышления над ними, и, так и не замеченный, скрылся в скале.
Костер догорел. Люди, давно прекратившие танец, стащили мешки к древней колоде и вывалили их содержимое на нее и рядом. Там оказались ягоды, связки грибов, свежезабитые животные ("ягнята" - прочитал Карр в их усталых мыслях) - их кровью были вымазаны последовательно: верх колоды ("жертвенника"), а затем лица и руки людей. Были выложены какие–то узоры из цветных камешков… Кажется, все. Карр провалился в сон.
* * *
И страшен был сон его. Карр вспомнил и осознал все: все, что потонуло в его памяти за долгие годы существования здесь, и то, зачем его послали сюда, и даже то, что он сделал не так, неправильно, чем прогневал скорбную тень в могучем мрачном мире, породившем, укрепившем и направившем его, и давшем ему поручение, великую, по замыслу, миссию; она и была такой, пока он не провалил, не сделал ее бессмысленной, попросту опоздав к ее совершению, попросту задержавшись где–то по каким–то теперь совершенно забытым делам, и не стал ныне жалким подобием того, кем должен был явиться; посмешищем и почти преступником.
Он вновь увидел себя в волнах теплого моря; как под жарким солнцем он, Зверь, выходит из волн, багряно–красный в обжигающих лучах; одна из глав его поражена страшною раною, но исцелела. И все, кто видит шествие его, поклоняются ему, и пославшему его, и давшему ему силу, и державу, и власть над всяким коленом и народом на сорок два месяца.
И также видел он другого, подобного ему зверя, выходящего из земли. И тот заставлял все колена и народы поклоняться тому, кем Карр должен был стать, но не стал, а только лишь узнавал себя в своем видении; и чудесами, которые дано было творить тому, другому, тот обольщал живущих на земле, и заставлял поклоняться Зверю и сделать его образ, и дал его образу силу говорить и действовать от его имени, так чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу Зверя. И он сделал бы так, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам положено было бы начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя было бы ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его - если бы только Карр не опоздал, исполнил бы свою миссию, как должно.
И вновь видел он себя - как среди вод многих, омывающих его теплыми волнами, несет он на себе жену, облеченную в порфиру и багряницу, украшенную золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держит она в руках золотую чашу, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее; волосы ее распущены и ниспадают красивыми волнами до пояса, лицо ее исполнено красотой неземною, и горят громадные глаза на лице ее негасимым бешеным черным пламенем бездны, и тайна начертана на челе ее. И черные смерчи кружатся над горящей от засухи и умирающей под солью вод морских землею, и мертвые же, высохшие тела людей и животных заполняют ее до края…
И вновь бился он в конвульсиях стыда и раскаяния за содеянное им, от страха перед неизбежным наказанием и, главное, перед полным непониманием смысла, конечной цели этой своей "миссии", детали которой стали ему теперь так ясны.
- Ты не понимаешь? - слышал он во сне резкий, неприятный голос. - Ты по–прежнему не понимаешь? Ты же слышал, - продолжал голос бесстрастно, - ты должен был заставить всех этих… людей, - при этом слове говоривший, казалось, позволил себе легкую гримасу отвращения, - поклониться тебе и, конечно, пославшему тебя, чтобы рано или поздно род их извелся с лица этой, да и всех остальных земель, до которых они, к счастью, еще не добрались…
- Да, да, повелитель, сейчас я понимаю, но что же теперь делать? - стонал несчастный Карр во сне.
- Ничего, - безжалостно скрипел голос. - Быть жалким посмешищем, пародией, уроком для других… Время не существует для нас, найдется другой, более послушный и расторопный, и пусть ты сам вырвешь себе глаза, чтобы не видеть его в блеске славы и величия, которых ты лишил себя по своей глупости и небрежению…
Да… да… я понимаю… да… - снова стонал Карр…
* * *
Как ни тягостна была та ночь, как ни вымотан и ни раздавлен был Карр этим новым знанием, внезапно обрушившимся и не оставлявшим уже никакой надежды похоронить его когда–нибудь в глубинах памяти, все понемногу стало возвращаться к прежнему. Самое странное, что боль отчаянья, невыносимая в том поистине роковом видении, почти совершенно испарилась. Как–то ему стало все равно, что он там исполнил, или не исполнил, главное, что он, похоже, более не надобен и неинтересен никому, а значит, находится в относительной безопасности. Живи теперь, Карр, как знаешь. Кстати, - подумал он, - они ведь там даже и не знают, что его теперь так зовут, и это хорошо; для них он был и остался - просто "зверь", теперь уже не нужный.
Так прошло несколько времени. Карр отдыхал, размышлял, раскладывал приобретенные знания по порядку, сочетал их так и этак, делал новые выводы, учился выражать свои мысли в новых для него понятиях и на новом языке. Одна лишь мысль, одно лишь это знание, как ни старайся, безобразно выпирало и нарушало с трудом восстановленную гармонию. Он, кто прозывается теперь Карр, был некогда избран для славы и величия, избран, чтобы извести и уничтожить этот безобразный и слабый мир, в который его направили, а он не справился со своею задачей и обречен теперь быть жалким посмешищем, изгоем, в ожидании того, кто более него, и придет вслед, чтобы совершить–таки замышленное в мрачных провалах бездны, родившей и возвысившей их обоих. И что, - замирая, думал Карр, - тогда?
Внешне же ничего не происходило. Капище перед его скалой не приходило в упадок: даже зимой, нет–нет, да забредет кто–нибудь, положить подбитую во время удачной охоты птицу. Ему все это было совершенно не нужно, и идоложертвенное растаскивали, главным образом, вороны да лисицы.
Весною возобновились огненные пляски с песнопениями. Карр заметил, что происходили они, как правило, в ночи, когда на небе светился диск полной луны. Он привык к ним, они забавляли его и продолжали приносить некоторое удовольствие. Ему пришло на ум, что люди не видели воочию того, кому поклоняются, уже довольно давно. Он поразмыслил над этим: - вероятно, нужно показаться им ненадолго, а то, как бы не забыли вовсе, - подумалось грустно. Карр понимал, что нынешнее, очень красивое с его точки зрения, тело не идет ни в какое сравнение с тем - в котором он должен был бы явиться в своей славе и блеске, но тут уж было ничего не поделать.
И вот, в самый разгар очередного, но, по–видимому, праздничного ритуала, ближе к середине лета, когда полная луна, казалось, сейчас свалится с небес и сольется с бешено рвущимся пламенем костра, сквозь которое придумали прыгать бесстрашные плясуны, он вышел из своего убежища, поднялся на задние лапы, распрямился, развернул грудь и плечи и остановился, освещенный сполохами пламени и льющимся не смотря ни на что сверху лунным светом. Люди, окружившие костер, на минуту застыли, а затем вопль ликования сотряс ночной лес, так что уснувшие вороны раскаркались и, шумно снявшись, перелетели подальше. В следующее же мгновение все повалились ниц, подняв над головой сложенные вместе ладони. Карр поколебался немного, и решил добавить впечатления - он поднял морду и когтистые передние лапы к луне, и ночной лес снова, к полному ужасу ворон, огласился раздирающим сонное его молчание ревом:
- К–а–а-а–р–р-р-р!!!
- К–а–а-а–р–р-р-р!!! - подхватили два десятка здоровенных молодых глоток; восторгу их не было предела.
Карр еще потоптался на месте и, не зная, что делать дальше, счел за лучшее скрыться в скале.
* * *
Наутро он осторожно выбрался, чтобы немного размяться, порыскать по лесам, полюбоваться видом, открывавшимся с крутого речного берега, под которым некогда начал он кровавое сотворение своей нынешней плоти, дождаться заката, облечься его багряными лучами, как чешуею… Уже уходя, он обернулся и увидел на скале сделанный, видимо, второпях выхваченным из кострища углем рисунок - огромный черный, не то волк, не то человек с кривыми когтистыми лапами поднял морду к висящей над ним, также угольно–черной луне.
- Ну, вот, - горько сказал Карр вслух, - вот и образ Зверя теперь у них есть…