* * *
Так прошел не один десяток лет. Давно состарились и умерли те, кто первый раз пришел со своими, ненужными ему дарами к заветной скале. Дети их детей, уже взрослые, говорили: "Это было тогда, когда в наших краях объявился Карр", и всем было ясно, что речь идет о стародавней старине.
И вот, пришла засуха. Шесть раз подряд лето выдавалось жарким, осень сухой, зима - малоснежной, вёсны - все как одна дружными, бурными, сметавшими скудный снежный запас в три дня, не давая хотя бы ему напоить промерзшую землю. Первый год природа как бы даже радовалась такому обстоятельству - зелень, которая раньше едва успевала выгнаться из земли, да раскрыть скромные северные свои цветки, пораздалась, попышнела на жарком солнышке - однако уже на следующий год листья стали жухнуть и валиться с дерев еще до осени, трава вырастала сухая и колкая, будто нарочно не давая себя сжевать многочисленной копытной животине. Начался понемногу падеж. К концу второго лета начали тлеть, а затем и огнем гореть высохшие до дна торфяные болота, да так уже и не гасли совсем круглый год. Ветер стал жестким и горячим летом и безжалостно морозным, колючим зимой. Даже сам воздух, казалось, более не в силах был наполнить и напоить иссохшие живые легкие… Словом, невмоготу стало зверью, да и людишкам - не лучше. Сушь. Голод.
Карр, который в силу своего естества этого всего не замечал года три, стал, тем не менее, тревожиться: что–то повисло в воздухе такое, что стало вдруг каждый день напоминать ему видение его провалившейся миссии. На вечном фоне мыслей окружающих его тварей, к которому он уже успел привыкнуть, древнее "ЖРАТЬ!" стало возвышаться все более и более, превращаясь мало–помалу в крик жалости и отчаянья. Хуже всего было то, что и мысли людей, собиравшихся у его капища, со временем почти совершенно потонули всё в той же надрывно звенящей мольбе.
Шли месяцы. Их ритуальные песнопения становились все более сумрачными, исступленными, теряя постепенно свою былую странную красоту; на исхудавших лицах все яснее проступали знаки безумия и одержимости; пляска стала дикой и изуверской. На жертвеннике все чаще стала появляться жестоко растерзанная, драгоценная в эту голодную пору скотина. Карру это было все равно, однако странно тревожило.
И вот настала ночь, когда привели - и принесли - детей.
Кто–то из малышей орал, когда его укладывали на плоскую вершину жертвенной колоды с желобками для стока крови, кто–то тихо спал и сопел до самого конца, пока острый жертвенный нож не перерезал беззащитное тщедушное горлышко, и густая от недостатка влаги кровь не выплескивалась волною на уже скользкую от нее поверхность. Те, что постарше, прежде чем самим взойти на жертвенник, сухими и горящими глазами, с ненавистью, как чудилось Карру, смотрели на серую равнодушную поверхность скалы с его изображением, освещаемым сполохами пламени ритуального костра.
"Зачем они это делают?!" - не мог понять Карр. "Они, что - полагают, мне это зачем–то нужно? Я, что, буду ЖРАТЬ их дурно пахнущую и в любом случае ненужную мне плоть? или - тем более - плоть их детенышей? или пить их кровь?". "Что за нелепость", - удивлялся он и ловил себя на том, что начинает в чем–то понимать темных владык своих, задумавших его неудавшуюся миссию с ее конечной целью - извести этот род с лица земли, так чтобы даже духу его не осталось. Все это до такой степени оскорбляло его эстетическое чувство и нарушало сложившуюся, как ему уже казалось, гармонию, что он был готов даже появиться перед ними и собственными когтями растерзать, а затем попросту обратить в прах вообще всех до единого. Останавливало его лишь то, что такой его ответ - как он понимал - только укрепит людей в этом их странном заблуждении.
"Или, - продолжал размышлять он, пытаясь найти хоть какое–то, пусть абсурдное, объяснение действиям людей, продолжающих бессмысленно обрывать ими же самими зачатые жизни, - они полагают, что я, возбудившись от этого зрелища или зарядившись от него какой–то неведомой силой, соберу облака и пролью на них этот проклятый дождь? Но я бы и так мог это сделать, обрати я внимание и задумайся о причинах происходящего беспорядка раньше. Или же это они пытаются убедить самих себя, что они такие страшно могучие, раз могут творить подобные вещи, и природа убоится их и выдаст желаемое?"
"Или же, - вдруг подумал он, и сразу стал ощущать что–то вроде холода внутри, - они меня винят в том, что происходит, и так хотят показать мне, что готовы на все, чтобы… - он остановился, - чтобы я убрался отсюда и оставил их в покое?.."
Пока он размышлял таким образом, страшный ритуал завершился, и на опушке не осталось ни одной живой души; только несколько трупиков вокруг жертвенника и на нем мешали забыть о происходившем тут часом ранее; даже кровь успела уже впитаться в иссохшую и оттого жадно глотавшую ее землю, и слабый ее голос совсем стал неслышен. Было совершенно тихо, как никогда, даже во время бедствий, не бывает в лесу.
…Утром Карр вышел наружу, не торопясь, обратил в прах скорченные, уже совсем окоченевшие трупики - ему показалось неприятной мысль, что их растащит оголодавшее зверьё, - одним взглядом испепелил древний жертвенник, отчего на земле образовалась черная, выгоревшая до золы на локоть вглубь плешь, и навсегда покинул те края.
На прощанье он махнул когтистой лапой и будто что–то швырнул в небо, отчего оно сначала на миг посерело, затем стало затягиваться сперва редкими, потом все более густыми и тяжелыми тучами, и разразилось, наконец, такой бурей с ливнем и градом, бушевавшей кряду несколько суток, что старики много десятилетий спустя еще приговаривали: "Да-а, такой бури не бывало с тех пор, как Карр покинул наши края". Уже никто и не помнил, почему.
* * *
Удивительная река Времени знала лишь одно дело, но зато знала его крепко. Прошли века. Теперь уж давно сгинули последние, кто еще помнил и почитал Карра, и даже детей их и внуков не стало в той земле, и даже память о них изгладилась понемногу. Было их племя, и поклонилось Зверю, и не стало их; так что задуманное в темных пределах, бесконечно от них далеких и чуждых, до некоторой степени исполнилось.
Леса, широко и беспечно владевшие тем краем, поизвелись, поредели. Новые племена населили их, палили под пашни и пастбища, насыпали холмы, отводили воду из рек. Зазмеились овраги. Изменилась земля, почти стала неузнаваема. Высокий берег реки пообвалился, поосыпался, когда отошел от нее лес, да и сама река обмелела, не удержала свою силу и красоту, питая целую сеть рукотворных каналов и орошая окрестные поля. Слабым, чуть слышным стало дыхание ее и шепот, которым медленно и печально называла она в тихие лунные ночи имена давно живших здесь и сгинувших товарищей ее - чтобы совсем не забылись они, не изгладились, как узоры, оставленные птицами и улитками на песчаной отмели, которую лижет неустанно холодными и равнодушными языками вода Времени. Страшная, черная пустошь опоганенной некогда земли исчезла из виду, как–то спряталась в остатках непроходимых чащоб; кое–кто еще помнил, что хоронится она где–то там, далёко, за буреломами и обычными, живыми топями, но найти ее не мог уже никто. Да никто и не искал.
Скала на бывшей опушке бывшего леса, с двумя, скоро заплывшими зеленью пятнами гари - будто смежились веки черных бешеных глаз, яростно глядевших в равнодушное небо - долго еще держалась, тоже зарастая лишайником и камнеломкой; только и она не выдержала, выветрилась, приняла в себя за века пару страшных ударов молний, понемногу рассыпалась, расползлась, потонула в жадной по весне почве, укрылась зеленью, как покрывалом вечного забвения.
В продолжение всего этого времени о Карре не было нигде ни слуху, ни духу.