* * *
О существовании людей Карр узнал вскоре после своего пробуждения. Была осень, сухая и ясная, но прохладная. Он сидел на опушке в тени поросшей всякой растительной мелюзгой скалы, когда лес за его спиной застонал, затрещал выстрелами безжалостно и безо всякой осторожности ломаемого валежника, заголосил странными, незнакомыми Карру криками, брызнул во все стороны обезумевшими от собственного тарахтенья сороками. Карр не двигался, только с некоторым любопытством наблюдал. На опушку, кося налитым кровью и ужасом глазом, выскочил лось, пробежал еще, но вскоре упал, нелепо загребая длинными, сильными, хоть и нескладными на вид, ногами с острыми, как кремнёвые ножи, раздвоенными копытами, страшными в бою, однако уже, как сразу понял Карр, бесполезными. Он взглянул внимательнее и увидел торчащую из–под лосиной лопатки жердину, глубоко ушедшую в тушу животного и, вероятно, отсчитывающую последние мгновения жизни лесного громилы, которого и сам Карр не стал бы трогать без нужды и спроста. Лось последний раз как–то жалко вздрогнул и затих. Карр наблюдал. Из леса уже снова доносился треск шагов кого–то, идущего уже открыто, не таясь, звук каких–то странных, похожих на грубые птичьи, голосов. Вскоре опушка украсилась ватагой странных двуногих существ с головами, покрытыми длинной шерстью; Карр еще успел заметить, что в передних конечностях странные существа эти что–то держат, успел почувствовать какую–то смутную угрозу, прежде чем накрыло его будто соленой водяной горою воспоминание: вот он, неузнаваемый, громадный, бредет к берегу в омывающих мощные его лапы теплых волнах, а на спине его, касаясь ее багряной чешуи нежной плотью - такое же, двуногое, с такой же шерстистой головой, и только с полыхающими чернотой, точь–в–точь, как и у него самого, громадными глазами!
Хорошо, что он вспомнил про эти глаза, ибо вслед за тем тотчас же вспомнил, что у существ, вышедших из лесу, глаза–то были обычные - звериные. И немедленно морок воспоминаний рассеялся, а Карр увидел летящую прямо в его черную мохнатую грудь жердину, такую же точно, как только что у него на глазах лишила жизни могучего лося. Конечность - "рука", как он впоследствии выучил - существа, швырнувшая жердину, еще как бы замерла в воздухе неподвижно. Время послушно остановилось, вернее, Карр просто сделал шаг и вышел из его потока. Небывалая для него ярость поднялась из самой глубины, выплеснулась в глаза, те самые, бывшие волчьи, черное адское пламя рванулось из них, и когда он вновь вернулся в странную эту, невиданную нигде более реку Времени, жердина, которой оставалось до его открытой и беззащитной груди не более вытянутой руки, внезапно осыпалась почти невидимым глазу прахом.
Карр, верно, был в тот миг невиданно грозен. Но существа вместо того, чтобы бежать от этого ужаса что есть силы, только повалились ничком, кто где был, и застыли, будто умерли. Карр знал, что это не так: вечная уловка, хитрость слабого перед сильным, - он подошел к бросившему в него жердину, сам в первый раз встал на задние лапы, поднял несчастного когтистыми передними и попросту разорвал пополам. Кровь бросилась было бить из разорванных жил, но тут же на лету застывала и оседала тем же, почти невидимым коричнево–серым прахом; вскоре и все тело почернело и, грянув оземь, рассыпалось, как догоревшая в буйном лесном пожаре толстая сосновая ветвь.
Странные существа и тут не разбежались, как можно было бы ожидать от животных - казалось, даже малейшая искра здравого смысла была им неведома. Вместо этого они вновь завопили своими шальными голосами и стали то подниматься, воздевая свои … руки? к небу, то снова бросаясь ниц. Карр равнодушно отвернулся и скрылся от них в скале.
Несколько дней после этого он почти не выходил оттуда, с удивлением размышляя о том, что странные эти существа немного позабавили его. За многие годы он привык к окружавшим его животным, птицам, растениям, камням и ручьям с населявшими их мелкими и слабыми духами; они уже не могли его удивить чем–то новым, и мало интересовали его. Но эти - люди? как прочел он в простых и медленных мыслях окружавшего леса - он чувствовал к ним интерес, сначала просто как к чему–то новому, диковинке, но затем стал догадываться, что они и дальше будут занимать его своею непонятностью, непредсказуемостью, абсурдностью своего поведения, своею непохожестью на окружавший его доселе мир, будто занесены сюда… будто занесены сюда, так же как и он, чьею–то могучей волею! чьим–то повелением, с какой–то, как и у него, быть может, великой миссией, в которой он не чувствовал ни капли гармонии или красоты, но которая, тем не менее, уже не была чужда ему - но была забавна и занимательна!..
Он понял, что хочет увидеть людей вновь.
* * *
Его желание, как это часто бывает, исполнилось, и даже раньше, чем можно было ожидать.
Он еще проводил время, погрузившись в ту самую скалу, имя которой так и не потрудился узнать. Близились сумерки, когда в лесу вновь послышались шаги, не беспечно шумные, но и не крадущиеся: множество ног шло спокойно, без спешки огибая коряги и валуны, аккуратно наступая на сухие ветви и листву, не боясь издаваемого треска и шороха, но и не превращая их в оглушительный шум.
Наконец, люди вышли на опушку и стали неплотным полукругом перед скалой, в которой притаился Карр. Он жадно вглядывался в их серые в крадущемся сумраке фигуры: все - на задних конечностях, передние - свободно опущены вдоль тела, длинная шерсть на голове падает… красивыми! волнами до бедер… Он вглядывался в них и пытался понять, что сейчас нужно будет делать - например, нужно ли будет их убивать, спасая безжизненное существование своего, теперь уже поистине прекрасного тела, - и, пожалуй, впервые не мог понять этого наверное.
Тем временем выяснилось, что они пришли не с пустыми руками, а приволокли с собою какую–то колоду, то ли деревянную, то ли каменную, по виду очень древнюю и тяжелую. Как они, казавшиеся такими слабыми и хрупкими, сумели дотащить ее сюда, показалось Карру удивительным… затем он вспомнил летящую в его грудь жердину, и задумался, а не ошибался ли он на их счет. Показались также какие–то мешки, их бросили на увядшую и сухую уже траву. Колоду, надрываясь, установили между собою и скалой, ближе - к ней. Поближе к себе начали стаскивать и складывать сухой хворост, сучья, затем пару стволов потолще; при этом вокруг них в сгустившемся сумраке посверкивало что–то - Карр подумал было, что это какие–то ножи, но отбросил эту мысль, как заведомо нелепую.
И наконец Карр увидел земной огонь. Нет, он, конечно, видел много раз лесные пожары, когда от удара молнии, или вспыхнувшего под сгустившимся светом жаркого летнего солнца сухого мха, выгорали дотла целые леса; Карр иногда любовался этим зрелищем, бестелесно поднявшись повыше, откуда хорошо были видны длинные стелющиеся, или поднимающиеся колоннами вверх клубы дыма и объятые нечувствительным на такой высоте и расстоянии пламенем, ломающиеся, как прутики, сосны. То всегда была стихия, неподвластная никому в этом мире, кроме, быть может, самого Карра, но ему трудно было бы найти причину, чтобы захотеть властвовать над ней. Помимо нее он, разумеется, знал очень хорошо стихию черного всесожигающего пламени мира, который, породив, изгнал его сюда. Эта стихия, не затухая, бесновалась в черных его безжалостных глазах: он мог использовать ее мощь, но сказать, что властвует ею, не дерзнул бы.
И никогда, никогда не предполагал он, что есть в этом мире кто–то, в чьей власти повелевать живым огнем. Подозрение, что это неспроста, что его недавняя догадка находит все новые подтверждения, усиливалось. И контуры смутного, не дающегося пока разуму знания, начинали мало–помалу проступать в его памяти, точно контуры древних руин под волнами неотвратимо мелеющего моря.
…Тем временем разожгли большой костер. Жаркое, яростное пламя встало торчком до середины стволов окрестных сосен, как живое, в диком и прекрасном в своей дикости танце. Карр увидел, что люди двинулись вокруг огня и начали издавать свои птичьи звуки, но на этот раз они были… или это только почудилось?.. Прекрасны? Он не верил более своим глазам, ушам и самому себе; он вышел из скалы, бесплотный, чтобы грубые чувства его земного тела не обманывали его. Люди, конечно же, не могли видеть его призрачного облика, изломанного в мечущихся сполохах рыжего сумасшедшего огня, однако почувствовали - тотчас, и их танец - он уже не сомневался, что это был именно танец - и пение стали еще более пылкими и - он уже не мог не признать этого - прекрасными, хотя и красота эта, и гармония были совершенно чужды ему, ибо рождались живою жизнью и принадлежали только ей. Тем не менее, он, исчадие безжизненного мрака, купался и тонул в этих чуждых, запретных для него доселе потоках и понимал, что не хочет, чтобы это прекращалось, хотел, страстно желал продлить, задержать эти новые для него ощущения.
Он стал без труда читать мысли поющих людей и вдруг понял, что они - разумны! Нет, это был не медленный и мудрый разум сосен, или живой земли, или, наконец, простой и беспокойный - птичий; нет, это был разум почти равный его собственному, правда, отчасти еще неоформленный и не совсем проснувшийся, но, несомненно, разум высших существ! Он продолжил поиски в их мыслях, только теперь куда более осторожно и уважительно; на него обрушилась лавина новых понятий: уже знакомые ему "руки", затем - "лицо", "волосы", "ладони". Его окружили слова, не совсем ему понятные - "сын", "мать", "род", "честь". "Муж", "жена", "женщина", "ребенок". "Добро" и "зло" он отложил в сторону как совершенно чуждые ему. Появилось имя для того, что сам он никак не мог определить в них - "душа". Чем–то заинтересовали, задели "сострадание" и "благодарность"; и врезалось навсегда, точно огненными кругами отпечатавшись в глазах, непонятное - "любовь".