* * *
Карр после той ночи по укоренившейся уже у него привычке завалился спать в какую–то берлогу, выгнав из нее предварительно неведомого ему довольно крупного зверя; понадобился для этого один лишь только взгляд пылающих черным пламенем глаз. Все же показалось ему там тесновато и грязно; но чувствовал он себя, однако, таким уставшим - и это ранее было ему неведомо - что не стал обращать ни на что внимания, включая сюда явное отсутствие так необходимой ему доли гармонии и эстетики, и проспал, вернее, забылся бесчувственным сном без сновидений долгие трое суток.
Очнулся он от ощущения подступившей угрозы. Еще не открыв глаза, он понял, что, несмотря на все ухищрения, новое тело, оставшись без его присмотра и заботы, уже готово распасться и расползтись ошметьями быстро тухнущего мяса; не открой он глаза тогда - через несколько часов ему уж нечего было бы открыть. Однако сейчас не было еще поздно. Он поспешно выбрался из своего логова, пошатнулся, ибо сказывалось пока отсутствие привычки к такого рода передвижениям, но все же удержался и стал спешно приводить себя в порядок. Все было не так страшно, как ему сперва показалось. Он прошелся внутри себя по всем мышцам и связкам; особое внимание уделил тем, что были только недавно срощены из разнородных тканей и оказывались, таким образом, наиболее уязвимы. Бережно, но уверенно, как опытный музыкант, пробежался по нервам, успокаивая их поднимающееся гуденье. Он напоил свою новую оболочку, каждый ее теперь навеки безжизненный нерв, каждую мышцу и каждое сухожилие силою, спешно зачерпнутой в хорошо ему известных и от века питавших его призрачное существо далеких кладезях мрака, и от этого все внутри вновь пришло в тщательно соблюдаемый им порядок. Теперь от этого порядка, - подумал он, - зависит и сама его жизнь, ибо потеряв свою органическую оболочку, он будет извергнут отсюда - неизбежно и уже окончательно; о том, что последует за этим, ему и думать не хотелось.
Какое–то время (с десяток лет) пребывал Карр в некотором беспокойстве, полагая, что теперь слишком большая часть его внимания будет рассеиваться просто на поддержание целостности этой земной оболочки - при том, что с каждым годом она нравилась ему все более и более: тело налилось силой и грацией, каждое движение так и поражало своею плавностью и грозной красотой; члены и органы окончательно смирились друг с другом и своею участью и уже не помнили, что были некогда частями разных существ, подчас даже враждебных друг другу; стали дивно соразмерны, умелы и послушны его воле.
Однако же настал день, когда он ощутил пришедший издалека, из его прошлой жизни, от его темных повелителей, недоступный восприятию кого бы то ни было в этом мире, кроме лишь его одного, приказ - отправиться, притом немедленно, куда–то, тоже далеко от его нынешнего прибежища - куда–то, где плещется много соленой воды (он до той поры не знал, что ее может быть так много, и что она бывает соленою), и - просто стоять, смотреть вдаль и слушать. Как долго? Чего ждать? Ответа не было. Он заметался - было ясно, что в нынешнем своем, скроенном наобум, без расчета на дальние путешествия, теле ему не добраться куда приказано, тем более - немедленно. Тут надобно, отринув все земное, переноситься чрез время и пространство в прежнем его призрачном обличьи… бросив свое творение на невесть какое время?! Что будет с ним? То есть, ответ на этот вопрос он теперь знал - ничего уже не будет, не найти будет даже следов его по возвращении. Можно было бы, конечно, начать тогда все сначала, но почему–то самая эта мысль показалась Карру ужасной. Опять? Сначала?!
Озарение пришло, как это обычно бывает, неожиданно: он рванулся к своему давнему знакомому валуну Тоолбуусу; тот по прошествии всех этих лет врос уже порядочно–таки в землю и весь был покрыт лишайником; однако же, найти его можно еще было без труда. Карр, зажмурив глаза, как был, в своем драгоценном, такою ценой сотворенном для себя воплощении, бросился к нему и в него, как делал некогда. К его неописуемому облегчению - еще одно сугубо земное чувство? - тело его последовало за ним, не совсем легко и охотно, но все же протиснулось в покойную и прохладную плоть камня и растворилось в ней, так же, как растворился и он сам. И дело, вероятно, было в том, что изгнанная из него жизнь более не мешала ему, безжизненное, оно легко становилось частью неживого. Здесь, был уверен Карр, оно может храниться неограниченно долго, пока он сам будет странствовать; вот только… удастся ли потом извлечь его отсюда? и не повредить при этом? С отчаянной решимостью он выпростал наружу лишь самого себя - призрачный контур, о который, однако же, спотыкается и в котором портится, как вода в грязном сосуде, солнечный свет. Затем он вновь погрузился в каменную плоть валуна; без труда, к своему удивлению, нашел растворенное в ней тело; погрузился также и в него. Затем попытался выбраться вместе с ним - это оказалось немного сложнее, чем он думал - тело все время соскальзывало - но все ж таки возможно. Карр возликовал.
* * *
Его путешествие не составило, как и можно было ожидать, ничего особенного. Карр поступил, как поступил бы любой, обладающий крупицею здравого смысла: преодолевая земное притяжение - он уже давно знал, как это называется - он поднимался все выше и выше, пока на ставшем сильно круглиться горизонте не разглядел полоску глади, судя по редкому блеску - водной. Он догадывался, что это и есть та цель, к которой его направляли - реки, даже крупные, он оставил без внимания, далеко под собою. Дальнейшее было делом нескольких часов. На рассвете следующего дня он уже находился (про себя он начинал думать - "стоял") на узкой полосе песка и гальки, омываемой холодным прибоем. Карр просто стоял и ждал; чего именно - ему не сказали, а самому ему было все равно. Он "простоял" так все утро; поднявшееся солнце даже в зените висело не слишком высоко, и почти не грело; это его также не заботило. Наконец подошел вечер, очень светлый, мало отличавшийся от утра, затем ночь, также какая–то жидкая, серая. И тут он вновь почувствовал, что устал. Он не стал размышлять об этом странном деле, а просто погасил взор свой и провалился в ставшее уже привычным забытьё.
И вдруг увидел сон, первый в его жизни.
Даже нет, конечно, не сон, а только фрагмент то ли сна, то ли какого–то видения, будто бы не стоит он на берегу, а выходит из волн, теплых, плещущих под пылающим прямо над головою жарким солнцем. Он имеет облик: багряная чешуя покрывает все его могучее и прекрасное тело, и семь гордых голов, возвышающихся на семи высоких, как колонны, и также могучих шеях, и десять острых, как осколки кварцита, рогов венчают их. И восседает почему–то на спине его странное двуногое существо - даже сквозь чешую ощущает он прикосновение нежной плоти к его перекатывающимся могучим спинным мышцам. Голова существа покрыта густой и очень длинной шерстью, спускающейся далеко вниз, и… - лицо? его обращено вперед, куда выходит Карр из теплых вод, и глаза на том лице пылают тем же черным негасимым огнем!
…Наутро все повторилось, как и накануне - солнце взошло, село, настала призрачная, чуть сероватая, ночь. Но спать ему уже не хотелось, и ничего особенного он уж не видел. Проведя так несколько недель, он решил, что более от него ничего не требуется, и вернулся назад, к месту своего, ставшего уже ему привычным, убежища. Достав из глуби валуна свое драгоценное тело, он влез в него, растянулся прямо посреди небольшой полянки, где мало–помалу врастал в землю валун, и уснул на несколько лет. За все это время никаких более снов или видений ему не было.
* * *
Так Карр обрел свое земное бытие и облик - в котором его знали, почитали и боялись на протяжении многих веков.