Мне снился летний лес. Живая тишина. Вдруг встревоженно загалдели птицы, и когда в шаге от меня бесшумно возникает медведь, я к этому готов. Я иду, почти не оглядываясь, бесстрашно подставляя спину, и он идет за мной. Идет и молчит. Оскал на его кувшинном рыле завершается ехидно-хищной линией – подобием ухмылки. Нос мокрый. Глаза черные. Для меня главное, чтобы он не догадался, что я иду к Маше. Дышит, дышит, потом что-то тихо гудит низким голосом, шипя и присвистывая…
– Ты сказал "это святое"?
Я резко обернулся: он уже исчез.
– Что святое? Семья? Маша? Миша? Что ты сказал? – кричу я соснам.
Шумит лес, заглушая дыхание зверя. Медведь знает, что я уверен: он где-то рядом.
Затаился.
Птицы продолжают галдеть: они явно на моей стороне.
Я открываю глаза. Утро в разгаре: вот почему так орут птицы.
Маша их не слышит. Она спит.
Интересно, что снится ей?
...
10 мая, 31 октября – 01 ноября 2010 г.
Эффект лотоса
1
– А этот волк хороший или плохой? – спросила Дашка, не отрываясь от экрана телевизора, где показывали мультик про добро и зло.
– Волк? Плохой, – неуверенно ответил Юлий, ее отец.
– А зайчик хороший? – продолжала переживать Дашка.
– Зайчик? Кто его знает. Скорее всего, хороший, – сказал Юлий, отзываясь более на свои мысли, нежели на слова дочери.
– Почему? – не унималась дочурка.
– Потому что он белый и пушистый, – сказал Юлий только для того, чтобы что-нибудь сказать.
Она облегченно вздохнула, нащупала плюшевого зайца (почему-то серого, в яблоках, словно лошадь), не отрывая взгляда от экрана, и прижала его к себе.
Юлий внимательно посмотрел на дочь.
– А ты хорошая? – спросил он без улыбки.
Дашка не задумываясь отрицательно покачала головой.
– Нет? – удивился Юлий.
– Нет.
– Почему?
– Я маму люблю.
– Так-так.
Он опустился перед дочерью на корточки, как зек. Скорее, инстинктом отца и неглупого мужчины, чем воспитателя, Юлий почуял, что этот ответ нельзя оставлять без внимания. За эту ниточку следует потянуть. Именно сейчас, когда она всецело захвачена волчье-заячьей интригой и разговаривает с ним словно во сне, под гипнозом; потом, когда она вернется в реальность и сосредоточится на своих детских переживаниях, она уйдет в себя, как ее мать, и разговорить ее будет гораздо сложнее, если вообще возможно.
– А мама хорошая? – спросил он вкрадчиво, чтобы не спугнуть первобытную искренность дочери.
– Не-а. Плохая.
– Почему, Дашун?
– Она же ушла из семьи и нас бросила. Ты сам так говорил. Папа, а заяц боится волка или притворяется?
– Притворяется, конечно.
Дашка перевела на него свои круглые глаза, чистота которых всегда переворачивала ему душу, и сказала, по-взрослому вкладываясь в каждое слово:
– Папа, он его боится.
– Заяц?
– Да, папа.
– Не исключено.
– Уф! – воскликнула Дашка, откидываясь на спинку дивана. – Все, конец! Ну, волчара, дурак такой! Чуть не съел зайца!
Она отбросила затрепанного зайца в угол дивана (он завалился набок и рухнул на пол – Дашка ухом не повела) и забралась на колени к отцу.
– Пап, а знаешь, что?
– Ты хочешь о маме поговорить, мое золото?
– Нет. Знаешь, что, – а купи мне волка.
– Зачем?
– Он прикольный.
– Ты хочешь сказать – плохой?
– Нет, пап – он прикольный.
– Понятно, – сказал Юлий, как всегда говорил он в тех случаях, когда ему было ничего неясно или когда он был не согласен с собеседником.
– Купишь, пап?
– Куплю, конечно, раз он прикольный. А он не съест твоего зайца?
– Пап, ну, что ты, как маленький? Он же будет плюшевый. Как он его может съесть? Ну, как?
– Никак, пожалуй.
– Смотри. Не дав слова, держись, а дав слово, крепись. Обещания нужно выполнять. Да, пап?
Юлий по опыту знал: Дашка не отстанет.
Она была копия своей матери: такая же тихая, но себе на уме; иногда же редкостно, феноменально настырная. У Юлия возникало впечатление, что жена его копит, копит свое упрямство, понапрасну его не расходует, и когда посчитает необходимым, пускает в дело весь запас.
Тогда, если не хочешь больших неприятностей, надо отойти в сторону, отступить.
Но только не в этот раз.
В этот раз, дорогая Юлия, ты нарвалась на скалу.
– Даша, только надо говорить так: не дав слова, крепись, а дав слово, держись.
– Папа, ты же знаешь: я всегда путаю. Так ты купишь волка?
– Сама ты волк, – сказал Юлий. – Подними зайца.
– Так купишь, пап?
– Будет тебе прикольный волк, – вкладываясь в каждое слово, произнес Юлий.
"Если разобраться, то в дочери и от отца не меньше", – подумал Юлий, прижимая к себе Дашку.
2
Жили-были Юлий и Юлия, и все у них было хорошо, как у всех: безмятежное детство, мятежная юность, пафосная молодость, остывающие с возрастом души. Однажды они случайно встретились, приглянулись друг другу, потом, судя по всему, влюбились (взаимно) и, в конце концов, поженились. Возник союз. Все как у людей.
Они были обычной, если не сказать типичной, парой. Родилась у них дочь Дашка, и они в ней души не чаяли. Жар сердец отдавали они теперь семейному очагу: они уже любили не столько друг друга, сколько свою семью, центром которой стала Дашка. Все как положено.
Но вот в Юлии нечаянно-негаданно (этому ведь никто не учил, об этом никто не предупреждал) проснулось глубоко женское – в ней очнулась спящая красавица, Джульетта. Она решила, что безумно любит своего новоявленного Ромео, ибо родилась она для страсти и любви, которыми в жизни была обделена. Отринув меркантильные расчеты и унижающий все высокое в человеке прагматизм, гм-гм, Юлия как человек глубоко порядочный и, следовательно, рассчитывающий на порядочность другого, тут же поставила в известность до той поры если не глубоко обожаемого, то вполне уважаемого супруга своего Юлия.
Юлий также удивил себя, всех и, прежде всего, Юлию. В нем проснулось нечто глубоко мужское, брутальное, корнями уходящее в дионисические хляби; в нем проснулся Цезарь в латах, деспот и тиран. Дремавшие в Юлике властность и сила оказались куда крепче, прочнее и первобытнее порядочности, которую Юльке угодно было толковать как "сделай все возможное и невозможное, чтобы жена твоя любимая ушла к Ромео и была с ним счастлива".
Юлий удивил Юлию, а именно: он выбросил ее чемодан с вещичками со словами "убирайся к чертовой бабушке, змея подколодная, и передай своему поручику, чтобы не попадался мне на глаза, пес паршивый, а если подойдешь к Дашке, порву тебя, как Барсик перчатку".
Скорее всего, это было непорядочно, как-то дико, и Юля как человек порядочный имела полное моральное право обидеться, однако бедная женщина испытывала совсем иные чувства. Она втайне любовалась вулканическим началом, звоном металла – так сказать, Цезарем в Юлии, бывшем суженом, а поникшего Ромео, Василия по паспорту, все более и более переставала уважать, несмотря на то, что ради нее он как истинный джентльмен бросил свою семью.
Все так запуталось, все стало таким непредсказуемым.
Юлия, втайне считавшая себя сильной женщиной, обнаружила в себе слабую, беззащитную девочку. Своего мужа (бывшего?! о, нет! или, все же, – да?), обычного мужчину, она перестала понимать и предсказывать, даже не пыталась угадать логику его поступков. Он стал казаться ей страшным, непонятным и, чего греха таить, величественным. А тот, кто вчера еще казался роскошным и всепобеждающим, ослепительный Василий, не кто иной, сегодня выглядел как задавленный проблемами среднестатистический мужчинка. Ничего от былого великолепия и исключительности. Вот как-то не хватило ему духу и уверенности. Хотя все, казалось бы, делал правильно. Претензий нет, но и увлеченность враз пропала.
Она запуталась. Ослепла. Испила яду искушений. Погибла.
Что же теперь будет?
Постепенно в душе обрисовывался и обрастал внятными контурами будущий центр возрождения, непотопляемый остров: Дашка. Точка, точка, запятая. Минус. Рожица кривая. Палка, палка. Огуречик. Вот и вышел человечек. К Дашке ее тянуло неодолимо, и за нее она готова была драться насмерть. При имени "Дашка-а!", отзывавшемся в душе болью и радостью, пропадал страх, наплевать становилось на любовь и счастье, на порядочность и страсть. В Юльке просыпалась уже не Джульетта, и не Афродита даже; может быть, сама Деметра. В недрах женского существа оттаивала какая-то мать-сыра-земля, ответственная за циклы жизни, а не за перспективы одинокой заблудившейся барышни.
Джульетта нарвалась на Цезаря и гибельно превратилась в лужицу слез, испарившись нежной Снегурочкой; теперь Цезарю придется иметь дело с богиней, поставившей на колени самого Зевса.
– Дашка!
– Что, папа?
– Вот твой волк прикольный. Держи зверя.
– Ой, спасибо! Какой хорошенький! Большой!
– Он злой и страшный, имей в виду.
– Нет, папа! Он милый. Такой серенький. И грустный.
– Грустный! Да ты на его пасть посмотри! Кошмар Красной Шапочки. Как ты его назовешь, интересно?
– Барсик!
– Вот это новость! Ведь это собачье имя. Дворняжье. А он лесной разбойник.
– Папа! Я же девочка. Меня должны окружать добрые люди и звери, а не чудовища. Мама так говорила.
– Люди, звери. И мама.
– Да, и мама. Папа, ты простишь ее?
– Не знаю.
– Нельзя же быть таким злым. Я тогда не буду тебя любить.
Юлий присел на корточки перед дочерью.