– Ты считаешь, что если я ее не прощу, то плохим буду я?
– Конечно. Теперь она будет хорошая, а ты плохой. Как волк.
– А почему она хорошая?
– Потому что она мне нужна. Она называла меня "мой Цветочек".
– Понятно.
Юлий подошел к висевшему на стене портрету своего деда, известного полководца Великой Отечественной, позднее впавшего в немилость у сердобольного народа. Долго смотрел на его ордена и медали, потом скрестил с ним взгляды. Дед был в резкой форме в чем-то не согласен с внуком.
– А если я уйду из дома, Дашка? Я буду плохим?
– Папа, ты не будешь плохим; ты будешь просто чужим. Как папа Светки, с которой я дружу. Он забирает ее в воскресенье и кормит мороженым, а потом у нее болит горло. А вообще-то прикольно. Я люблю мороженое.
– Завтра придет твоя мама.
– Ура! Ты ее простишь?
– Смотря как она себя поведет. Смотря как я себя поведу. Знаешь, что такое открытый финал?
– Знаю! Это когда добро победит зло.
– Не совсем…
– Значит, простишь. Смотри: не дав слова, держись…
– Крепись.
– Крепись. А дав слово, держись. Так говорил твой дед Павел? Вон тот? На стене который?
– Да, он говорил именно так. Он был героем. У тебя есть предок, которым можно гордиться. Это хоть какой-то якорь в жизни, поверь.
– А почему мама называет его Людоедом? Он был волк, что ли?
– Нет, он не был волком. Просто мама твоя дура.
– Папа! Разве можно так говорить о женщинах?
– Нельзя. О женщинах надо отзываться уважительно.
– Почему же ты сказал?
– Потому что я плохой.
– Нет, папа, ты не плохой; ты просто плохо поступил. Нельзя говорить человеку, что он плохой, а то он захрюкает. Так меня мама учила. Она ведь не дура? Нет, ты скажи, ты не молчи.
– Нет. Она не дура. Я надеюсь.
– Ну, вот, видишь! Сам сказал! Значит, ее надо простить.
3
На следующий день Юлия пришла к мужу и дочери не одна. С цветами.
Наличие в опущенной руке красноречиво молчащего букетика, очевидно, следовало расценивать как знак извинения, в идеале плавно переходящего в примирение. Букет был сдержанным и скромненьким. Символическим. Ромашки, доверчиво распахнутые миру, как глаза Дашки, прикрывались декоративной травкой. Выжидательный букетик.
– Где Даша?
– Она у бабушки, дочери Людоеда. Которому тиран, время от времени выступавший в роли вождя и учителя, присвоил звание Маршала Советского Союза.
– Юлий! Давай сейчас не будем об этом! К нашей ситуации это не имеет никакого отношения. Я знаю: я поступила плохо. Я приношу свои извинения. Я стала другой. Сильный человек должен уметь прощать. Я надеюсь, ты сильный. Помнишь, как ты говорил? Тот, кто держит в руках цветы, не способен сделать ничего плохого. Вот я стою перед тобой с цветами в руках, с открытым сердцем…
– Ты уже сделала плохое: ты сорвала цветок. Убила жизнь.
– То есть, как – убила? Я никого и ничего не убивала. Не надо быть фарисеем. Это всего лишь цветы. Ты мне тоже дарил цветы – значит, ты тоже поступал плохо?
– Нет. Я тебя любил.
– Тебе можно дарить девушке цветы, а мне своему мужу – нельзя?
– Когда любишь, можно все. Тогда цветы радуют. А если ты предала, зачем рвать цветы?
– Ты не можешь забрать у меня Дашку! Не можешь! Я тебе ее не отдам! И не надейся!
И в доказательство своей решимости она швырнула свежий букет на пол. Теперь рассыпавшиеся веточки и стебельки смотрелись поникшим, но все еще живым укором, символом растоптано-втоптанного чего-то нежного и ранимого. Ромашки страдальчески уткнулись светло-желтыми личиками в линолеум.
Красивые цветы, валяющиеся на полу, – всегда тревожный и плохой предвестник. Жест жены можно было понять так: "сантименты в сторону".
Вряд ли это было домашней заготовкой; скорее всего, чистой воды импровизация. Юлий никогда еще не видел свою жену столь воинственно настроенной. В ней клокотала не упрямость, а твердость. Черта натуры нашла точку приложения в жизни и становилась силой характера. Это невольно внушало уважение.
Однако Юлий не намерен был капитулировать так легко. Он вообще не намерен был капитулировать. В его жизни также начиналась новая полоса.
Он весело смотрел на ее гнев и отчаяние, понимая, что легкомысленная насмешливость пугает ее и деморализует. Но у него и в мыслях не было проучить ее, отомстить или задать примерную трепку. Вовсе нет.
Боль и унижение обострили способности ума, и теперь он начинал осознавать природу своей силы. Он понял: чтобы жить с женщиной, необходимо соблюсти два условия (по крайней мере, в его случае).
Первое: надо открыться самому себе до конца, железом каленым выжечь всякие сопливые иллюзии, заглянуть к себе в душу и увидеть то, что там есть, без прикрас: золото – значит, золото; плесень – значит, плесень. Зачем? Затем, чтобы стремление к силе и власти, свойственные всякому, даже самому завалящему мужичонке, обернуть на нужды самопознания. Сила и власть как цель и смысл – это врожденное, своеобразная родовая отметина или генетический признак. Самопознание – благоприобретенное, завоеванное с помощью силы качество.
Ergo: стать мужчиной – значит, научиться контролировать природное стремление к силе и власти.
Второе: надо, чтобы она, женщина, почувствовала (понять-то ведь ей не дано; или все же дано? ладно, это пока неясно) масштабность твоей мужской натуры.
Если почувствует, если ей дано почувствовать, если в душе у нее присутствуют врожденные рецепторы, то она будет твоей. Если нет, то это не твой человек. Это мелкий, плохой человек.
А зачем это все?
А затем, что он, мужчина, должен вырастить из дочери своей настоящую женщину. Правильную. Хорошую. А что значит вырастить дочь?
Это значит – разобраться в себе.
Задача стояла вовсе не так: простить – или не простить; быть великодушным – или не быть. "Сильный человек должен уметь прощать"… Это пустые слова, религия плохого человека.
Проблема была в другом: что есть жизнь? Что есть человек? Мужчина? Женщина? Истина?
Стремление разобраться в себе Юлий стал осознавать как первый долг мужчины. Долг перед собой. Дочерью. Жизнью. Истиной.
Ergo: дочь и истина стояли в одном ряду. Тесно прижавшись друг к другу. Почти как добро и зло.
И Юлия кожей и сердцем почувствовала всю мощь его новых мыслей.
Перед ней стоял человек, который улыбался не тому, что у него появилась возможность унизить ее, наказать, покуражиться, поставить на место, а тому приятному для него обстоятельству, что рядом с ним, с такими, как он, и только с ними, женщина может раскрыть всю свою красоту и силу. Он улыбался улыбкой сильного, открытого и хорошего человека.
Теперь он выбирал нужную ему женщину, давая при этом возможность ей выбирать мужчину: такого, как он, или в принципе на него не похожего. Честно и откровенно.
И это было уже не как у всех, Юлий предлагал что-то новое в жизни. В его облике и повадке появилось что-то от Зевса, и Юлия сразу же почувствовала, что следует считаться с его правилами игры. Она доверилась тому, чему не может не довериться нормальная женщина.
В этот момент Василий показался ей вызывающим жалость мужественным идеалом, безупречным героем, достоинства которого делали его маленьким, мультяшным, и ей стало неловко за свою вчерашнюю наивность. Стало стыдно не перед Юлием – перед собой. Боже мой, как это было глупо! И потому – пошло. Захотелось по примеру ромашек укрыться от света.
Но Юлий не торопил событий; он стоял и ждал.
Вот это было в нем новое: умение держать паузу. Сразу верилось: этот никогда больше не будет суетиться. И сделает то, что надо.
– Ты позволишь мне быть матерью для моей дочери Даши?
– Как же я могу забрать у тебя это право? Об этом не надо просить. Хочешь быть матерью – будь ею.
– Хорошо. Тогда скажи, чего хочешь ты.
– Многого. Я и сам не знаю, чем закончится наш разговор, но я намерен прояснить наши отношения. До конца. До первоосновы. До тины болотной. Извини за откровенность. По-другому сегодня со взрослыми и близкими мне людьми я не умею, не хочу и не буду.
– Нам надо поговорить, согласна. Я внимательно слушаю тебя.
– Для начала я хочу знать, кого ты считаешь хорошим человеком?
– Что за вопрос? Каждый по-своему хорош. И по-своему плох. Не бывает же однозначно плохих или хороших. Это только в сказках для Дашки есть славные герои и черные злодеи. А в жизни все по-другому. Неизвестно, как все обернется.
– Не скажи. В жизни все именно так, как в сказке. Или как на войне. Люди делятся на хороших и плохих. И в этом вся загадка жизни. Тут не надо вилять хвостом. Тут надо принять чью-то сторону.
– Не могу понять, к чему ты клонишь. Ты хочешь объяснить мне, почему я плохой человек? Давай, валяй. Аргументов в твоем распоряжении в избытке. Если собьешься, я помогу. Память у меня хорошая.
– Сколько иронии! Тут до праведного гнева рукой подать. В сказку не веришь, но предлагаешь, чтобы битый небитого на собственном хребте подвез до ближайших райских кущ.
– Чего ты хочешь? Не мучай меня!
– Я хочу, чтобы ты объяснила мне, почему ты считаешь моего деда Людоедом?
– Юлий, я прошу тебя: при чем здесь это? Это древняя тема, седая история. Это не про нас.
– Нет, это про нас. Здесь есть связь. Ответь, пожалуйста.
– Зачем так издалека? Прямо как робкий мальчишка или занудный старик. Хочешь спросить про полковника Василия…
– Мне наплевать на твоего Василия. Он чином не вышел. Мелкота. Куда более меня интересует мой дед.