Мамлеев Юрий Витальевич - Шатуны стр 11.

От прежней доброты и других христианских атрибутов не осталось и следа; на Алешу глядело совершенно другое, новое существо; лицо его заострилось и приобрело мертвенный, восковой оттенок; маленькие глазки глядели злобно и недоверчиво.

Чувствовалось, что Андрей Никитич внутренне порывается прыгнуть на четвереньках в сторону, как прыгнула бы курица в его положении, но не делает этого только из-за отсутствия опыта.

- Ну что вы, отец? - пробормотал Алексей и, взяв его, сразу осевшего, под руки, подвел к обеденному столику.

Странно было, что старичок совсем ничего не говорил по-человечески, кроме давешних слов, что он курица.

- Наступает пора превращений, - злобно произнесла Анна чьи-то предсмертные слова.

Днем старик совсем околдовал своим поведением всех окружающих; дед Коля ушел от него в баню; Клавуша же схватила было на него метлу, настолько старичок убедил ее, что он - курица; широко расширенные глаза Милы смотрели на него с чердака; впрочем девочке казалось, что вместо Андрея Никитича по двору носится колесо.

Один Алеша пытался завязать с отцом разговор. Он поймал его, когда старичок, спрыгнув с забора, сидел верхом на пне.

- Рассуди философски, папа, - увещевал его Алексей, присев на травку, - ты твердишь всем, что ты курица, значит ты это сознаешь; ты мыслишь; следовательно ты мыслящее существо, а никак не курица. Курицы не рассуждают.

Но Андрей Никитич глядел на него пугающе недоверчиво; почти зверем. И вместо того, чтобы возразить сыну логически, прыгнул на него с криками: "Ко-ко-ко!" и пытался заклевать его носом.

Клава разняла возившихся людей. Было такое впечатление, что Андрей Никитич не узнал собственного сына.

На второй день такого нелепого поведения Алексей совсем расстроился.

- Ну что с ним теперь делать?! - изумленно спросил он у Клавы.

- А не прикидывается ли он? - вмешался подслушивающий дед Коля и осторожно повел большими ушами.

- Не звать же психиатра, - после некоторого молчания сказала Анна.

- Глупости, - бросила Клава. - Будем запирать его на день в сарай, чтоб не прыгал по заборам и не расшибся. Небось остынет.

И она пошла в дом, облапив подвернувшийся столб. Андрей Никитич же очутился в сарае.

XIII

Вечером Алексей пришел к Анне в комнату чуть не со слезами.

В той среде, к которой принадлежала Анна, жизнь и метафизика означали одно и то же; жить значило пропитать своим потусторонним видимую жизнь; поэтому любовь здесь не раз сливалась с признанием внутреннего мира и последнее не было простой добавкой к любви, молчаливым соглашением.

Алеша не принадлежал полностью к этой среде; он тянулся к ней и одновременно страшился ее; но он был влюблен - долго и безответно - в Анну, влюблен частью из-за ее загадочности и принадлежности к этой темной, иррациональной среде.

Сегодня, кроме того, он хотел доказать в лице Анны всем этим странным, взявшим на себя слишком многое, людям, что твердая вера в Бога по-прежнему является единственной крепостью человека посреди всего этого метафизического хаоса, среди этого листопада смертей, нелепых машин и выверченных мозгов.

Этим он хотел и укрепить свою веру и поднять себя в глазах Анны. В конце концов больше любви ему важно было признание. Признание своей ценности.

Поэтому, к тому же взвинченный идиотским превращением отца в курицу, он сразу же начал с Бога, с необходимости веры в Него и даже с целесообразности.

Анна, погладив себя по оголенной ножке, отвечала на этот раз резко и даже озлобленно. Ее ноздри чуть раздулись, а глаза блестели от охватившего ее чувства самобытия и сопротивления - сопротивления этим идеям.

Она говорила о том, почему ей не нравятся обычные религиозные системы: они исчерпаны и ставят предел метафизической свободе, в то время как дух уже давно вырвался в новую, неведомую сферу; более древний эзотеризм притягательнее сейчас, так как он предполагает большую свободу исследований и метафизических путешествий; нужен другой способ проникновения в потустороннее…

- Наконец, обычные религии слишком односторонни, - взорвалась Анна, - в то время как в метафизике нужен сейчас радикальный переворот, вплоть до уничтожения старых понятий и появления новых - может быть еще более "абсурдных" - но тем не менее символизирующих наше состояние духа; и именно она - сама метафизика, сама религия - должна сделать этот переворот… потому что все иные, прошлые перевороты не относились к делу, так как подменяли метафизические ценности понятиями из несравнимо более низких областей, и таким образом замена была нелепа и вела только к отрицательным последствиям… Нужен таким образом подлинно религиозный катаклизм, - опять воспалилась она, - …мир расширяется и наше метафизическое предчувствие вместе с ним; современные религии способны только сужать наше представление о мире, ибо это лишь искаженные тени некогда великих религий…

Алексей был совершенно подавлен и растерян; интеллектуально его наиболее ущемили слова о пределе метафизической свободы; эмоционально - упоминание о том, что сильные духом, мол, пускаются в неизвестное, страшное, потустороннее плаванье.

Но он все же вдруг возразил:

- Итак, вы говорите, что это искаженный путь, профанация, что ключи к истинному христианству потеряны… Почти… Даже значения слов сейчас уже не те, какие были тогда… Но что, если ключи будут снова найдены… Пусть среди немногих…

- Тогда, конечно, иное дело, - как-то спокойно ответила Анна. - Но интуитивно я чувствую, что это - не для меня. Как другие наши - не знаю… Хотя почему "нет", может быть… Относительно некоторых… Все настолько чудовищно и запутано, до невероятия…

Где-то в окно появилось ничего не выражающее лицо Милы с широко раскрытыми глазами. На что она смотрела?…Алеша сидел в углу у печки; Анна же чуть возбужденно ходила по комнате; выл ветер… за стеной пела свои нелепые песни Клава.

- Ты целиком на стороне Падова и его друга Ремина… И этого кошмарного Извицкого… - пробормотал Алексей.

Анна пропустила его слова; закурив, она молча смотрела в окно, в котором уже исчезло отсутствующее лицо Милы.

- Ну, хорошо, - опять собрался с духом Алеша, - пусть многое закрыто для нас… Лишь малая часть всего, высшего, сказана людям, да и та плохо понята… Но Бога, Бога-то вы куда денете?.. Я говорю сейчас не о Боге определенных религий, а о том, неведомом?!

- Бога! - произнесла Анна. - Ну что ж я могу сказать тебе о Боге.

- Нет, ты ответь, почему ты… именно ты… вне этого, а не вообще! - вскричал Алексей.

- Бог это, конечно, нечто другое - начала говорить точно сама с собой Анна, у которой на душе вдруг стало спокойно. Сбросив туфли, она калачиком устроилась на диване. Слышно было как во дворе редко, но пронзительно кричит дед Коля, обращаясь к сараю, где второй час кудахтал Андрей Никитич.

- Вообще, - продолжала Анна, - если забыть некоторые прежние атрибуты Бога, особенно такие, как милосердие, благость, и тому подобные, и поставить на их место другие, жуткие, взятые из нашей теперешней жизни, то есть из реального действия Бога, то может получиться такой Бог… с которым интересно было бы как-то встретиться на том свете… Может быть нечто грандиозное, чудовищное… Совсем иной Бог, который если и снился нашим прежним искателям истины, то только в кошмарных снах.

- Дьявол, а не Бог. Вот какой замены вы хотите, - выдавил из себя Алексей.

- Мы не хотим, а видим, - отвечала Анна. - Бог, но другой… Уже по-иному непостижимый… Цели которого полностью скрыты от человечества… Не связанный с моралью.

- Одно голое сатанинство, - с отвращением проговорил Алеша.

- Но в конце концов лучше переход от идеи Бога к дальнейшему… Лучше абсолютная трансцендентность, - добавила Анна.

- Или еще более…

- Уж не Глубев ли с его тотальным бредом в качестве новой религии?! С его религией Я?!

- Не знаю, не знаю… Мы пока ищем…

- У Глубева хоть есть его бред, - взвизгнул Алеша, - а у вас ничего нет… Кроме отчаяния!

Анна даже расхохоталась.

- А что есть у вас, современных верующих? - ответила она.

- Маленький слабоумный метафизический комфорт… Пародия на золотой сон… Лаборатория для создания хорошего душевного настроения… Бессмертие ничтожеств… Да пойми ты, Алеша, - спохватилась она, не желая его обидеть. - Нам нужно право на поиск. Пусть даже перед поиском будет великое падение.

- Великое падение, в котором, разумеется, находитесь ты, Падов, Ремин и Извицкий, - прервал Алеша.

- Что ты все переходишь на личности? - произнесла Анна.

- Мы же говорим об идеях… Пусть даже не мы участники этого великого падения, хотя я уверена, что мы… Пусть другие, неважно… Но за великой катастрофой взойдет новая вера… Может быть, даже Глубев - (Алеша злобно расхохотался). - Может другое… Не знаю…

- Это все падовщина, падовщина, - исступленно бормотал Алексей. - Но ответь мне наконец, ответь, что тебя, именно тебя… так отдаляет от Бога!?

- Если Бог - нечто, что вне "я", то отвечу тебе: бездонная любовь к себе… Кроме того, мне не нравится, когда на ту силу, которую ты назвал Богом, пытаются надеть белый намордник, как это делаете вы, - чуть устало ответила Анна и пересела на стул. - Потом я люблю этот таинственный, черный мир, куда мы заброшены, - проговорила она словно размышляя вслух, - а само понятие о Боге - это уже что-то данное, мешающее крайнему, отчужденному от всего человеческого, поиску в трансцендентном… Кроме того, я ощущаю мир, как игру чудовищных, отделенных, потусторонних сил… Бог - это очень скромно для моего мироощущения… Нам надо сверхтайны, свободы, даже бреда - метафизического.