- Ловкач, нас теперь уволят? Нам нужны деньги. Папаша Кудряша нас прогонит?
Ловкач криво усмехнулся, присел на корточки перед Кудряшом.
- Ты ещё способен соображать? - спросил он. Кудряш кивнул. - Хорошо, тогда слушай сюда, - продолжал Ловкач. - Сдаётся мне, твоя рука попала в машину. Если не скажешь никому, чего у тебя с рукой, мы тоже ничего не скажем. Но если вякнешь и попробуешь поквитаться с этим парнем, мы тоже молчать не станем и обскажем, как было дело - все куры в округе умрут со смеху.
- Я ничего не скажу, - мрачно пообещал Кудряш, избегая смотреть на Ленни.
Снаружи загремели колёса повозки. Ловкач помог Кудряшу подняться.
- Давай, давай, Карлсон доставит тебя к доктору.
Он вывел Кудряша за дверь и вскоре шум колёс затих вдали. Через мгновение Ловкач вернулся в барак. Он взглянул на Ленни, который всё еще сидел, с испуганным видом скрючившись у стены.
- Давай–ка посмотрим на твои лапы, - сказал Ловкач.
Ленни протянул руки.
- Бог ты мой, не хотел бы я, тебя рассердить, - покачал головой Ловкач.
- Ленни просто испугался, - вмешался Джордж. - Он не знал, что делать. Я же тебе говорил, что никому не стоит драться с ним. Хотя нет, пожалуй, это я говорил Липкому.
Липкий торжественно кивнул.
- Точно, - сказал он. - Именно так ты и говорил. Этим утром, когда Кудряш в первый раз прицепился к твоему другану. Лучше бы ему не рыпаться на Ленни - так ты сказал.
Джордж повернулся к здоровяку.
- Ты ни в чём не виноват, - сказал он. - Тебе нечего больше бояться. Ты сделал только то, что я тебе велел, и всё. Тебе надо бы пойти умыться, а то вид у тебя, как у чёрта.
Ленни улыбнулся разбитыми губами.
- Я не хотел неприятностей, - сказал он и направился к двери, но дойдя до неё, обернулся.
- Джордж?
- Чего?
- Я всё ещё могу присматривать за кроликами, Джордж?
- Конечно. Ты не сделал ничего плохого.
- Я никому не хотел худого, Джордж.
- Знаю, знаю, иди к чертям, умойся.
Койка Крючка - негра–конюха - располагалась в комнатке для хранения упряжи, в небольшом сарае, что примыкал к конюшне. С одной стороны комнатушки распологалось квадратное окно в четыре стекла, а с другой - обшитая фанерой дверь, ведущая в конюшню. Койкой Крючку служил длинный ящик, наполненный соломой, поверх которой было постелено одеяло. В стене, у окна, торчали вбитые колышки, на них висела поломанная упряжь, требующая починки, и полосы новой кожи, а под самым окном притулился небольшой верстак, на котором лежали инструменты для скорняжной работы - изогнутые ножи, иглы, мотки суровых ниток и маленький клепальный молоток. Рядом были развешаны детали упряжи, лопнувший хомут с торчащим из него конским волосом, сломанная клешня и соединительная цепь с кожаным покрытием. Имелся у Крючка и свой ящик из–под яблок, служащий прикроватной полкой, на которой хранились флаконы с лекарствами как для лошадей, так и для самого хозяина комнаты. Там же стояла жестянка с дегтярным мылом и измазанная смолой банка с торчащей из неё кисточкой. На полу тут и там валялась разная мелочь - живя один, Крючок мог позволить себе бросать вещи где ему вздумается, а будучи конюхом и калекой, он оставался одним из долгожителей ранчо и потому накопил всякой всячины больше, чем мог бы при необходимости унести.
Крючок являлся обладателем нескольких пар ботинок, пары резиновых сапог, большого будильника и одноствольного ружья. Подлинной достопримечательностью, необычной для такого рода жилища, были книги - зачитанный до дыр словарь и потрёпанный гражданский кодекс Калифорнии издания 1905 года. Кроме того, затасканные журналы и небольшие грязные книжонки валялись на отдельной полке над лежаком, а рядом на гвозде висели очки в золочёной оправе.
Комнатёнка была тщательно подметена и удивительно чиста, поскольку Крючок считал себя человеком гордым и независимым. С людьми он всегда держал дистанцию и того же ожидал от них. Его тело сильно кренилось на левую сторону из–за искривления позвоночника, а глаза были посажены так глубоко, что казались ярче, чем было на самом деле. Худое лицо его испещряли глубокие морщины, а плотно сжатые тонкие губы выделялись на чёрном лице своей бледностью.
Медленно клонился к закату субботний вечер. В открытую дверь доносился с конюшни топот копыт, фырканье, похрустывание сена на лошадиных зубах, тихое звякание цепочек в недоуздках. Маленькая лампочка распыляла вокруг тусклый жёлтый свет.
Крючок сидел на лежаке. Его рубаха сзади была задрана поверх джинсов. В одной руке он держал бутылку с притиранием, а другой втирал густую мазь в спину. Время от времени он капал в розоватую ладонь несколько капель из бутыли и, кряхтя, тянулся рукой за спину. Когда порция мази касалась кожи, он вздрагивал и поёживался.
В открытой двери бесшумно возник Ленни и остановился, заглядывая в комнату. Его крутые плечи, казалось, заполнили всё пространство комнатушки. С минуту Крючок не замечал его появления, потом поднял глаза и тут же лицо его напряглось, он с хмурым видом вынул руку из–под рубахи.
Ленни беспомощно улыбнулся, переступил с ноги на ногу. Крючок резко произнёс:
- Ты не имеешь права входить в мою комнату. Это моя комната. Никто не имеет права входить сюда, кроме меня.
Ленни сглотнул, его улыбка стала заискивающей.
- Я не делаю ничего плохого, - сказал он нерешительно. - Пришёл только глянуть на моего щенка. И увидел у тебя свет.
- А что здесь такого, я имею полное право зажечь свет. Давай уходи из моей комнаты. Меня не хотят видеть в бараке, вот и я не хочу видеть тебя в моей комнате.
- Почему не хочешь? - недоумённо вопросил Ленни.
- Потому что я чёрный. Они там играют в карты, а я не играю, потому что я чёрный. Они говорят, что от меня воняет. Но, скажу я тебе, вы все воняете, ещё похлеще.
Ленни беспомощно развёл руками.
- Все уехали в город, - сказал он. - И Ловкач, и Джордж, и все остальные. Джордж сказал, что мне лучше остаться на ранчо, чтобы не вляпаться в неприятности. Смотрю - тут свет горит.
- Ну, и чего тебе надо?
- Ничего. Смотрю - свет горит. Я подумал, могу зайти и посидеть чутка.
Крючок пристально посмотрел на Ленни, потом протянул руку ему за спину, снял с гвоздя очки, долго пристраивал их на носу, прежде чем снова уставиться на гостя.
- Не знаю, чего тебе делать на конюшне, - произнёс он недовольно. - Ты не погонщик. А грузчику неслед соваться на конюшню. Ты же не погонщик. Тебе нечего делать возле лошадей.
- Мой щенок, - растерянно улыбнулся Ленни. - Я пришёл посмотреть на моего щенка.
- Ну ладно, иди посмотри на него, коли пришёл, - смилостивился Крючок. И строго добавил: - Но не лезь, куда неслед.
Улыбка исчезла с лица Ленни. Он продвинулся в комнату на шаг–другой, потом вспомнил и вернулся к двери.
- Я совсем немного посмотрю на него. Ловкач говорит, я не должен гладить его помногу.
Крючок кивнул:
- Ну да, правильно говорит Ловкач. Ты слишком часто берёшь его из гнезда. Удивительно, что старуха не утащила их куда–нибудь в другое место.
- О, она не переживает из–за этого. Она разрешает мне, - Ленни снова двинулся в комнату.
Крючок нахмурился, но обезоруживающая улыбка Ленни победила его суровость.
- Ладно, посиди пока, - сказал он. - Пока не решишь уйти и оставить меня в покое, можешь посидеть тут. - Его тон стал чуть более дружественен. - Значит, говоришь, все парни отчалили в город, а?
- Все, кроме Липкого. Он сидит в бараке и точит свой карандаш, точит и думает.
Крючок поправил очки.
- Думает? И о чём же он думает?
- Об кроликах, - торжествующе изрёк Ленни.
- Ты спятил, - сказал Крючок. - Чокнулся напрочь. О каких кроликах ты толкуешь?
- О кроликах, которые у нас будут, и я буду смотреть за ними, косить для них траву, буду поить их и всё такое.
- Точно, спятил, - кивнул Крючок. - Правильно твой друг не спускает с тебя глаз.
Ленни тихо сказал:
- Я не вру. Всё так и будет. У нас будет маленькое ранчо и мы станем жить от тука земли.
Крючок поудобней устроился на лежаке.
- Садись, - пригласил он. - Вон, на бочонок с гвоздями.
Ленни скрючился на маленьком бочонке, осторожно поглядывая на конюха.
- Ты думаешь, я вру, - сказал он. - Но это правда. Каждое слово правда, можешь спросить у Джорджа.
Крючок подался вперёд, упёр чёрный подбородок в ладонь, взгляд его заскользил по бесформенному лицу Ленни.
- Вы странничаете на пару с Джорджем, ага?
- Ну да. Мы всегда вместе.
- Иногда он говорит, а ты знать не знаешь, о чём он толкует, так ведь? - Он ещё больше подался вперёд, буравя Ленни взглядом глубоко посаженных глаз. - Ведь так, а?
- Ну… да… иногда.
- Знай себе молотит языком, а ты никак не поймёшь, а?
- Да… иногда. Но… не всегда.
Крючок перегнулся через край лежака.
- Я - нигер с юга, - сказал он. - Я родился здесь, в Калифорнии. У моего старика была куриная ферма, акров десять. Дети белых приходили к нам играть, а иногда я ходил играть к ним, некоторые из них были очень добрые. Моему старику это не нравилось. Я и долгое время спустя всё никак не мог понять, почему это ему не нравилось. Теперь–то знаю, - он помедлил в замешательстве, а когда заговорил снова, его голос стал мягче. - Там на мили вокруг не было больше ни одной цветной семьи. И здесь, на этом ранчо, нет больше ни одного цветного - только в Соледаде, кажется, одна семья. - Он рассмеялся. - Поэтому если я чего говорю, так это ж только нигер говорит, на это можно забить.
Ленни спросил: