- Ну, вспомнил,- сказал он с раздражением.- А чего руки матери? При чем вообще мать?
- Но вы же сами упомянули…
- Я в том смысле, что дождь в бога и в мать!- сердито повторил Краснухин.
- Скажите, а в Бога вы верите?
- В Бога?- переспросил Краснухин.- Согласно устава, Русь Святая есть боговыбранная держава, выгодно и симметрично расположенная повдоль шестой части суши и красно украшенная от щедрот Отца, Сына и Святого Духа, защита же ее есть священная обязанность православного воинства, поставленного для того, чтобы сохранять, сдерживать, препятствовать, бдить и неукоснительно блюсти.
- Это вы сами?- взволновался Курлович.- Это, вот сейчас,- ваши собственные слова?!
- Зачем мои,- смутился Краснухин,- это глас шестый общевоинского устава от Софрония Пустынника. Вы не читали разве?
- Читал, конечно, читал!- засуетился Курлович.- Просто… понимаете, вы так искренне сказали… Я подумал, может быть - вы тоже пишете что-то… стихи, поэмы?
- Нет, я не по этой части. Я караульного взвода. Устав там, пол драить, себя подшить… грибок поставить, если чего…
- Ну хорошо,- разочарованно говорил Курлович.- Вот вы стоите, и что?
- И слышу шорох,- медленно выговаривал Краснухин.- Я кричу: стой, кто идет? На это согласно устава мне должен быть отзыв, "Конь в пальто". Но как я отзыва не получаю, то я произвожу досыл патрона в патронник и вторично задаюсь вопросом: кто идет? Не получая ответа после третьего повторения, я произвожу выстрел в воздух, и тогда проверяющий разводящий сержант Глухарев открывается мне, произнося команду "Смиренно". Но так как я не получаю отзыва, то и навожу на сержанта Глухарева личное оружие и досылаю патрон в патронник вторично, требуя парольственное слово. И тогда сержант Глухарев произносит отзыв, после чего я опускаю оружие и докладываюсь по форме.
- Скажите,- с некоторым испугом спросил Курлович,- а если бы сержант Глухарев и тогда не произнес отзыва?
- Тогда,- словно удивляясь самому себе, недоуменно выговорил Краснухин,- я произвел бы выстрел в грудную часть тела сержанта Глухарева, согласно устава, вплоть до окончательной смерти данного последнего.
- Но ведь это ваш разводящий, вы же его прекрасно знаете. Неужели…
- А что ж, что разводящий?- в том же недоумении переспросил Краснухин.- Ну, разводящий. А враг может прикидываться и проникать. А ежели его завербовал кто. Или он пьяный, что отзыва не помнит. Он нарушил, так? Нарушение означает стрельбу. И потом, я три раза обратился. Я патрон в патронник дослал. Если он сержант Глухарев, то мог среагировать, а если зомби? У нас "Ночь живых мертвецов" показывали. Видели "Ночь живых мертвецов"?
- Видел,- упавшим голосом сказал Курлович.- Но ведь сержант Глухарев на вас надвигался не с внешней стороны? Ведь он из села шел, так?
- Так,- кивнул Краснухин, не понимая, какое отношение это имеет к теме.
- Значит,- подробно, в стиле устава принялся объяснять Курлович,- он двигался в ваше расположение не из внешнего пространства, а из вашей собственной части, не имея целевого намерения захватывать кого-либо куда-либо?
- Ну,- кивнул Краснухин. Речь шла об очевидных вещах.
- Ну так за что же было его убивать?
- А мне какая разница, идет он из расположения части или из внешнего пространства? Он не выполняет уставное требование, значит, я должен действовать согласно уложения. Может, он хочет совершить побег из расположения. Так?
- Действительно,- сказал Курлович,- об этом я не подумал. И что, если бы вы его убили?
- Отпуск бы дали,- улыбнулся Краснухин, растягивая толстые, словно резиновые губы.
В таких расспросах писатели провели две недели, после чего Здроку и Паукову надоело, что люди живут рядом с солдатами, но встают когда им заблагорассудится и вообще нарушают боевой распорядок. Их было сказано окунуть в жизнь, а это получается не окунание, а так, слегка макание. К тому же из Москвы прислана была директива устраивать писательские вечера вопросов и ответов для личного состава, но личный состав не читал произведений данных писателей и потому истощил все свои вопросы уже в первый день. Уже он спросил у писателей, сколько им платят и почему, и поинтересовался творческими планами, но разнарядка была - по одному вечеру вопросов и ответов на каждого писателя, а их в бригаде было, как мы помним, целых восемь. С писателями надо было что-то делать,- судя по всему, они застряли надолго,- и генерал Пауков принял решение, какому позавидовал бы и ЖДовский легендарный персонаж Соломон. Первую половину дня писателям надлежало маршировать, ходить в наряды, выполнять погрузочно-разгрузочные работы - словом, по полной программе тянуть солдатскую лямку. Во второй же половине дня, когда солдаты занимались геополитической подготовкой или готовились к заступлению в наряд, они возвращались в свой писательский статус - встречались с рядовым составом, задавали им вопросы о службе или давали ответы о своей литературной работе.
Через неделю строевых занятий писатели перессорились. Они и до этого не особенно друг друга любили, как то и предусмотрено их гниловатым ремеслом,- но после первых же занятий по шагистике и химзащите, когда пришел конец их относительно вольной командировочной жизни, возненавидели друг друга окончательно. Ослушаться полковника Здрока и тем более генерала Паукова им и в голову не приходило - они были нормальные мобилизованные культработники военного времени, приписанные к "Красной звезде" и наделенные спецпайком, и у каждого было соответствующее воинское звание, специально введенное для культработников после начала боевых действий: краб второй статьи (первую статью присваивали только работникам зрелищных искусств - киноартистам, театральным комикам и анекдотчикам, ездившим по фронтам со специально утвержденной программой про ЖДов). Писатели честно маршировали, надевали химзащиту и бегали кроссы с полной выкладкой, начиная задыхаться после первых ста метров. Сержанты отечески подбадривали их пинками, а когда заслуженный писатель Осетренко упал на землю и захрипел, что больше не может,- остальным пришлось тащить его на себе, как то и практиковалось во время обычных кроссов. После этого писатели измутузили Осетренко не хуже, чем сержанты, и вообще в них начал проявляться здоровый варяжский дух. Полковник Здрок одобрительно выслушивал донесения сержантов о писательских маршировках и взъеб-тренажах, как назывались в армии занятия по химзащите. Во второй половине дня едва пришедшие в себя писатели снова встречались с личным составом и отвечали на вопросы тех самых сержантов, которые только что дрючили их на плацу. Так достигалось равновесие между воинской обязанностью и служением музами.
Как раз сейчас сержант Грызлов дрессировал писательскую бригаду перед зданием баскаковской школы, рядом с покосившимися баскетбольными стойками и накренившимися шведскими стенками.
- Носочек тянем!- грозно прикрикивал он.- Жопы втянуть! Втянуть жопы, интеллигенция! Нажрали тут себе на гражданских харчах… Здесь армия, а не колхоз!- как будто все остальное время писатели провели в колхозах.- Что вы смотрите на меня глазами срущей собаки?! Смирно! Напра-во! Кру-гом! Левое плечо вперед, шагом марш! На месте стой, раз, два! Начинаем сначала! Левую ногу по-днять! Опустить… У вас нога или кусок говна, краб второй статьи Струнин? Ответа не слышу!
- Нога,- одними губами повторял пожилой писатель Струнин.
- Не вижу ноги! Вижу кусок говна!- с удовольствием повторял сержант Грызлов.- Всем на месте, Струнин выполняет команду один! Ногу по-днять! Вытянуть! Носочек тянем! Стоять! Стоять, сука!
Струнин покачнулся на одной ноге и рухнул в грязь. Никто из писателей не поддержал его. Все брезгливо посторонились. Струнин, если честно, был плохой писатель, никто из коллег его не любил, а сборник его очерков "Соловьи генштаба" - о российских военных литераторах - считали чересчур льстивым даже в патриотическом лагере.
- Поднимитесь,- брезгливо говорил Грызлов.- Что это такое, краб Струнин? Если бы ваша жена вас сейчас видела, что бы она сказала? Небось когда на жену лезете, не падаете? Ногу по-днять!
- Все-таки это черт знает что,- тяжело вздыхая, говорил сановитый, крупный писатель-патриот Грушин, поедая вместе с солдатами жидкий, пересоленный борщ, то есть свекольный отвар с редкими листьями гнилой капусты.- Сколько нам еще терпеть? Давно бы в Москве были!
- А кто нас в эту бригаду втянул?- с ненавистью спрашивал Грушина желчный, тощий фельетонист Гвоздев.- Кто всех собрал?
- Ну, знаете,- пожимал плечами Грушин.- Я всегда считал, что место русского писателя - в воинском строю.
- Так чем же вы недовольны? Каждое утро ходите в воинском строю,- замечал Гвоздев.
- Но каждый служит по-своему… Я служу пером…
- Вот и будете пером в заднице Здрока,- говорил Гвоздев. Грушин смотрел на него с немым укором и прикидывал, в каких выражениях вечером, когда подошьется, напишет на него донос. Все писатели писали доносы друг на друга, у особиста Евдокимова они лежали в отдельной папке и составляли перл его коллекции. Писатели умели писать, выражения у них были извилистые, цветистые,- первенствовал Грушин, называвший Гвоздева то цепной гиеной, то бешеной лисицей. Еще хорошо писал драматург Шубников, у него был крепкий круглый почерк и чеканный слог, отточенный сериалами. Слова были все больше односложные,- гад, тварь, мразь,- в сериалах двусложные давно стали редкостью, а трехсложные вымарывались продюсерами.
После обеда, как водится, писатели отвечали на вопросы. Тот самый сержант Грызлов, который только что сравнивал ногу Струнина с куском говна и интересовался его способами залезания на жену, спрашивал с самым искренним подобострастием:
- Товарищ краб второй статьи! Расскажите о ваших творческих планах!