Поведал Трофим обомлевшей Василисе удивительную историю. Не погиб, оказывается, дорогой ее сыночек, а чудом спасся. "Не иначе как по вашим молитвам, матушка!" - добавил в этом месте Трофим. Льдина, на которой рыбаков-"вешняков" в море унесло, еще раз раскололась, да так, что на одной ее половине все рыбаки остались, а на другой - один Василий. Хотел он уже в воду броситься, чтобы доплыть до товарищей, но сообразил, что это верная смерть - плыть в ледяной воде на таком студеном ветру: коли и доплывет, так согреться на льдине будет нечем! И остался он, решил предать себя воле Божьей. И правильно, как оказалось потом, Василий решил: неделю и еще полдня просидел он один на льдине, оголодал, ел снег, края рукавиц овчинных изжевал, а согревался - молитвой. Много он в эти дни молился - Спасителю, Божьей Матери, Василию Великому, своему небесному покровителю да Николаю Угоднику, защитнику всех ходящих по водам морским. Недаром говорят, что тот не молился, кто море не бывал. За полдень седьмого дня увидел Василий у окоема небольшое судно - шхуну с двумя склоненными назад мачтами. И со шхуны его тоже заметили, свернули с пути и подняли почти бесчувственного со льдины. Напоили и растерли его норвежским ромом закутали в сухую оленью шкуру. Придя в себя, первым делом Василий спросил, куда идет корабль. "В Северную Норвегу! - ответили ему. - Лес, сало и хлеб везем!" Встрепенулся Василий: "Мне к русскому берегу надо, братцы! Может, лодчонку какую дадите?" Засмеялись моряки: "Нет у нас лишних лодчонок, паря! А идем мы в Варгаев, там наш порт. Но ты не горюй, к русскому берегу мы тоже скоро пойдем, когда рыбу и ром из Норвеги в Россию повезем!" Судно принадлежало русскому купцу, торговавшему между Норвегой и Русью, а жившему в Варгаеве. Купец, а был это отец Трофима, расположился к молодому храброму рыбаку и по прибытии в Норвегу взял его к себе в дом выхаживать: Василий все-таки на льдине промерз сильно и как в тепле на шхуне оказался так тут же и расхворался.
Недели две отлеживался он, а потом встал и работу попросил: "Должен я за провоз и заботу хозяину отработать!" Честность такая купцу по нраву пришлась и начал он Василия, как только тот окреп, к торговому делу приучать. И с Трофимом Василий подружился, стали они не разлей вода, словно дружные родные братья. А боле всего он сестре Трофима Липушке по сердцу пришелся. Года не прошло, как заметил купец, что между молодыми пошли переглядушки, подумал да и благословил их на честный брак, уж очень ему молодой помор понравился. Только велел он и у матери Василия тоже благословение получить. "Как хочешь, так и добудь, а чтобы мне благословение от матери твоей было!"
- И вот, матушка Василиса, вскоре послал меня отец с обозом норвежской рыбы в Санкт-Петербург, по "мурманской дорожке", а Василий и говорит: "Выручай, брат Трофимушка!" - и попросил он меня по дороге в село Олениха завернуть, оно, мол, по дороге, его Все рыбаки-поморы знают. Так и оказалось, Легко я тебя нашел. Так что просит тебя, матушка, твой сын Василий вышить ему его праздничную красную рубаху васильками - это и будет, сказал, ему от тебя на свадьбу материнское благословение! Так что на обрат ном пути из Петербурга я снова к тебе заеду ближе к Пасхе, и рубаху вышитую для Василька заберу. Свадьба-то у него с сестренкой моей на Красную Горку назначена, так что ты уж поспеши с рукодельем-то!..
Переночевал Трофим в избе у Василисы как у будущей родственницы, а наутро ушел с обозом в Петербург. А Василиса достала из сундука красную шелковую рубаху сынка, которую он только на Пасху надевал в Божью Церковь, достала и моточек синего шелка, иголку, села на лавку под окошком, где светлее, да и призадумалась. Сомнения ее стали одолевать: уж больно складная да гладкая история у Трофима вышла! Уж не лихой ли он обманщик, который решил хитростью выманить дорогую шелковую рубаху у бедной вдовы да еще и заставить ее расшивать рубаху ту заветную цветами-васильками? А ну как никакого купца в Норвеге с дочерью-невестой вовсе и нет?
Сидит Василиса у окна с красной рубахой на коленях: вышьет один василек - и отложит рубаху, сына вспомнит и не верит, что жив он и ждет от нее шелковую красную рубаху с синими васильками, материнское ее благословение на свадьбу. Заплачет она, бросит свое рукоделье и уйдет на берег моря о сыне горевать да плакать - потом мнится: - Да что ж это я? Время-то идет,
а у меня еще и ворот не готов, а ведь еще и рукава расшить надо!" - бросится домой, схватит иголку и снова шить. Пошьет немного и опять сомнительные думы ее одолевают. И сынка, коли жив он, ей жаль - как же он без ее материнского благословения под венец невесту поведет? - но и трудов своих напрасных жаль, а главное - обидно за обман, да и рубаху шелковую лихому человеку отдавать задарма нет охоты! Так, говорят, все сидела и сомневалась… Может, и до сих пор сидит, сомневается.
* * *
- Ну, а конец-то у сказки какой? - спросила Татьяна, слушавшая меня с детским вниманием, вся захваченная нехитрой поморской историей. - Не может старая сказка так неопределенно кончаться, это ж не новомодный психологический роман, где финал остается открытым из литературного кокетства!
А вот, представь, не знаю! - схитрила я, - Не помню! Ты уж сама конец сказки придумай, Танюша! - И с этими словами я подругу свою оставила в размышлениях и уехала к себе в Петербург, домой.
Но вам я расскажу конец истории самой Татьяны. Вернувшись в Санкт-Петербург я как-то закрутилась в делах и не сразу позвонила ей, а когда наконец собралась - не застала ее дома. Потом, уже месяца два спустя, она сама мне позвонила и сказала, что все еще думает над концом поморской сказки. А еще сказала, что побывала она за это время паломницей в двух святых местах - в Трифоновом мужском монастыре и в женском Христорождественском, в своей Вятской епархии. Мне показалось, что голос у нее стал намного спокойней, не такой измученный и без этих отчаянных высоких нот.
Через год я получила от Танюши письмо, а в конверте были: открытка с видом Хрис-торождественского монастыря и красная шелковая закладка для книги с вышитым на ней синим васильком. Письмо на открытке было очень короткое: "Спасибо за поморскую сказку, дорогая, она меня вразумила. Сейчас я живу трудницей при обители, что будет со мной дальше, пока не знаю. Но красную рубаху я прилежно расшиваю васильками, а один из них дарю тебе на молитвенную память о нас с Владиком. Твоя любящая, р.б.. Татьяна".
Ну конечно, у старинной сказки должен быть определенный конец и желательно хороший, иначе что же это за сказка, правда?
ДАНИЛКИНЫ ЖЕМЧУЖИНКИ
Сон маленького мальчика
У пятилетнего Данилки случилась самая большая беда, какая только может случиться мальчика или девочки, - у него умерла мама. Болела, болела и умерла. Сначала Данилка ходил как пришибленный: он как-то понять не мог, что же такое случилось с его мочкой, почему ее больше нет ни дома, ни больнице, ни на улице возле дома? Он все вглядывался и прислушивался, и никак не мог поверить в то, что это его настоящая мама лежала в том длинном коричневом ящике с оборочками, который чужие дяденьки накрыли крышкой, заколотили гвоздями, а потом зарыли в землю. Он чувствовал, что это не так, что это неправда, но спорить со взрослыми он не умел и не хотел - не до того было Данилке. Он просто сидел часами на одном месте и все ждал и ждал, что его позовут и повезут к маме в больницу. Или она сама появится, подойдет к нему, сядет рядом, обнимет его и скажет:
- Данилка, это же неправда! Я не умерла!
Но мама все не приходила и не приходила.
Иногда он начинал плакать, но тут кто-нибудь из взрослых, даже папа, говорил ему:
- Не плачь, Данила, будь мужчиной! Слезами горю не поможешь!
Данилка и сам изо всех сил крепился и не плакал. А для этого лучше всего было сидеть на одном месте, смотреть в одну точку и стараться ни о чем не вспоминать и даже ни о чем не думать. А это было неправильно! Но некому было объяснить бедному Данилке, что он делает не так и почему это неправильно.
И вот тогда, видя эту беду, решил Данилкин Ангел Хранитель, что пора ему вмешаться. Взял он и приснился как-то ночью Данилке. Встал перед ним - лицо светлое, крылья белые, стихарь - это форма такая ангельская - переливается всеми цветами радуги.
- Здравствуй, Даниил! - говорит во сне Ангел Хранитель Данилке. "Даниил" - это было Данилкино полное имя, данное ему при Крещении.
Здравствуйте, - отвечает, тоже во сне и вежливо, как его мама с папой учили, Данилка. - А вы кто?
- Я твой Ангел Хранитель. Пришел говорить с тобой.
Данилка в ответ промолчал - он не знал о чем можно с Ангелами разговаривать.
- Слышал я, Данилка, что тебе взрослые советуют о маме твоей не плакать.
- Они… Они говорят, что я маму слезами огорчаю. А я вовсе не хочу ее огорчать! Только это очень трудно и вот тут, - он погладил себя по груди, - очень больно - не плакать, когда хочется, - ответил честно Данилка, и слезы тут же подступили у него к глазам и к горлу, да так близко, что он и во сне чуть не заплакал в голос. Но сдержался - как обычно старался сдерживаться. И ему опять стало больно в груди и в горле.
- А как ты думаешь, Данилка ты мой, для чего даны человеку слезы? - спросил Ангел.
- Не знаю… Раньше я думал, что это для того, чтобы показать, что тебя пора пожалеть.
- Правильно ты думал, Даниил. Когда один человек, особенно маленький, плачет, а другой, тем более взрослый, его жалеет - сразу половина боли проходит. Так?
- Так. Я когда совсем маленький был, никогда не плакал сразу, чтобы слезы зря не тратить. Я сначала бежал к маме, добегал до нее и тогда уже начинал плакать. Мама брала меня на руки, жалела, дула на коленку - разбитая коленка сразу переставала болеть.