- Плакать о нем ты будешь всегда, и через двадцать лет вспомнишь и всплакнешь, но это нормально. Однако забиваться в угол и делать из этого плача образ жизни - это уж точно бесполезно для него! Вместо того, чтобы сидеть в темном углу и плакать, ты могла бы съездить в паломничество по монастырям, помолиться о сыне нашим святым, заказать везде поминания за Владика, раздавать за него милостыню… Ты разве уверена, что у него не было грехов? Он ведь не успел покаяться перед смертью…
Да, он, слава Богу, умер во сне, скоропостижно… Я утром подошла его будить - а он холодный! Одно мне утешение - не мучился.
Насчет предпочтительности скоропостижной смерти без покаяния я с Татьяной была решительно не согласна, но спорить уж не стала.
- Ты вот о чем подумай, Танюшка: сыну твоему сейчас очень нужны твои молитвы ведь он не успел перед смертью покаяться получить отпущение грехов. Ведь Владик твой был не особенно церковным человеком вроде тебя самой…
- Ну уж совсем нецерковными нас никак нельзя назвать! На Пасху мы вместе с сыном всегда в храм ходили и куличи святили. А на Крещенье я за святой водой обязательно хожу - вон она у меня до сих пор под иконой стоит…
- На книжной полке.
- Ну и что? У меня ж на этой полке не женские романы или детективы стоят, а полное собрание сочинений Льва Толстого! И разве по церковным правилам нельзя иконы и святую воду на книжных полках держать?
- Можно, отчего нельзя? Хотя лучше, конечно, было бы устроить молитвенный утолок - "красный угол", как говорили в старину… Вставала бы утром, зажигала лампадочку и начинала день с молитв Богу о своем сыне - как бы ты этим Владика утешила, помогла ему.
- Ничего ему теперь не нужно, сыночку моему, и никакие молитвы ему не помогут!
- Как же ты ошибаешься, Танюша… Не молились бы мы, православные, постоянно, и в храме, и дома, за наших дорогих усопших, если бы не верили, что им помогают эти молитвы. Уж за две-то тысячи лет Православная Церковь успела выяснить, что православным полезно, а что нет! Нужны молитвы нашим умершим, очень нужны.
- А вот я в это не верю, не могу поверить! Пустая болтовня!
- А я - верю. И миллионы православных по всей земле верили и верят и ежедневно возносят молитвы Богу, чтобы Он отпустил грехи "всем прежде отшедшим в вере и надежде воскресения православным христианам".
- Да какие там у моего Владика были грехи! Он был умный и чистый мальчик.
- Он был очень хороший сын и умница, это так. Но уж поверь, все мы, кроме святых, предстаем перед Богом не в белоснежных Ризах, а в рубище, и всем нам нужно прощение грехов. Вот во время Великого поста в храме поют: "Чертог Твой вижу, Спасе мой, Украшенный, и одежды не имам, да внииду в онь; просвети одеяние души моея и спаси Мя". Тебе понятны эти слова, Танюша?
- Честно говоря, не очень. Отдельные слова только - "чертог украшенный", "одеяние души"…
- Тогда послушай, как переложил эту молитву на стихи поэт Вяземский! - И я прочла ей:
Чертог Твой вижу, Спасе мой,
Он блещет славою Твоею,
Но я войти в него не смею,
Но я одежды не имею,
Дабы предстать перед Тобой.
О Светодавче, просвети
Ты рубище души убогой.
Я нищим шел земной дорогой,
Любовью и щедротой многой
Меня к слугам своим причти.
Русскую классическую поэзию Татьяна любила, она слушала меня внимательно и задумчиво.
- Вот это понятно. Поэт хотел сказать, что перед Богом мы все грешные и духовно одеты не лучше нищих или бомжей.
- Именно!
- Значит, и мой Владик… тоже?
- Ну не благочестивей же он Петра Андреевича Вяземского!
- Да нет, он был обыкновенный современный молодой человек.
- А современные молодые люди отнюдь не безгрешные. Так что и у Владика "одеяние души" навряд ли было в полном порядке перед смертью.
- Наверное… Но что ж я-то теперь могу с этим поделать?
- Татьяна! Так я же тебе именно об этом и толкую уже третий час! Ты можешь помочь ему молитвами о прощении его грехов, вольных и невольных.
- Если бы я была твердо уверена, что ему нужны мои молитвы и что они и вправду ему помогают, я бы день и ночь молилась. Но как это проверить?
- А ты поверь не проверяя!
- Не получается у меня…
- Сомнения мешают?
- Да, они самые.
- А пока ты ТУТ сомневаешься, он ТАМ печалится, что любящая мать не хочет помочь ему и даже не пытается обновить его духовную одежду… Знаешь, мне вспомнилось одно подходяще к случаю сказание. Вот послушай! - И я рассказала Татьяне старинную поморскую сказку.
На южном берегу Студеного моря, так старину называлось Белое море, стояло рыбацкое селенье Олениха, и жила в нем красавица-вдова Василиса с сыном-рыбаком Василием, Васильком. Муж ее погиб обычной для рыбака смертью: вышел в море на лодье со своей рыбацкой ватагой тюленя бить и не вернулся. И никто из рыбаков с той ловли не вернулся, и лодья пропала, даже щепок к берегу не прибило. Осталась Василиса одна с сыночком Васильком. Сына она любила так крепко, что замуж больше ни за кого не пошла, хотя сватались многие, и все свое нерастраченное сердце отдала молодая вдова сыночку-сиротинке. Но как ни лелеяла сына Василька вдова Василиса, а как подрос парнишка, пришлось и ему взяться за рыбацкий промысел, только не за тюлений, а за "вешний". В Оленихе этим делом занимались те рыбаки, у кого не было своей лодьи. Промысел назывался "вешним", а рыбаков называли "вешняками", и был этот труд куда как нелегок и опасен. Еще в разгар зимы выходили крестьяне-рыбаки из своих сел и деревень и шли на север, на Мурман, и к весне только доходили они до губы Студеного моря, к мысу Святой Нос, и поспевая как раз к весеннему ходу трески. Выходили "вешняки" из села в разгар зимы, когда гудят бураны и трещат морозы, а возвращались в конце августа, а то и в сентябре. До рыбацких становищ добирались они долго и трудно, кто как мог - на лыжах, лошадях, пешком, на оленях. Путь их нелегкий так и назывался в народе - "мурманская дорожка". Шли "вешняки" через пустынные места, заселенные не только своими поморами, но и лопарями-саами, жилье в пути попадалось редко; рады были "вешняки" переночевать на саамской стоянке, а то и просто в санях. Ветра в тех голых краях дули с севера сильные, студеные, и часто в пургу или особенно лютый мороз рыбаки-"вешняки" замерзали прямо в пути; хоронили их в снегу, без могил, а отпевали уже потом, когда возвращались в родные края. А впереди было море и нелегкий рыбацкий промысел, штормы и туманы, так что и в море Студеном гибли многие. Нередко их еще и на льдинах весенних уносило в океан, откуда уже мало кто возвращался - разве что случайное судно, свое или чужое, заметит и подберет… Два года подряд Василий сходил на "вешний промысел" удачно, вернулся хоть с небольшими, но деньгами, а на третий год ушел зимой и не вернулся осенью. Возвратившиеся в Олениху рыбаки рассказали Василисе, что Василька с товарищами, ловивших треску со льда, ветром внезапным унесло на оторвавшейся льдине в открытую воду, в океан. Света невзвидела бедная вдова, билась три дня, к морю рвалась - за сыном, еле удержали соседи. Потом опомнилась, затихла…
Прошел год, другой. Василиса горюет, плачет, сыночка любимого забыть не может. И вдруг однажды ранним зимним синим вечером - тук-тук-тук! - стучится кто-то в окошко: "Открой, матушка, я с доброй вестью к тебе!" - и на крыльце пимы загрохотали, снег отрясая. Вздрогнуло и упало было от радости сердце Василисы, но нет - не Василька это любимый голосок, не его и повадка. Отворилась дверь, и в избу вошел незнакомый человек, явно не бедный: на плечах хороший полушубок из белой овчины, на голове - треух из молодого оленя-пыжика. Стащил незнакомец треух с головы, поклонился трижды в красный угол на иконы, потом один раз - хозяйке да и говорит:
- Ты и есть вдова Василиса, матушка?
- Да, я.
- А сына у тебя Василием зовут?
- Звали Василием… Да утонул мой сын Василек два года назад, - и заплакала, как водится.
- А вот и не утонул твой Василек! Радуйся, матушка, жив он и здоров! За морем живет и скоро женится, а потом и к тебе в гости приедет! - сказал вестник. И тут же имя свое назвал - Трофим.