Когда "хохлы" привезли в Москву типографский станок, то в числе "справщиков" к нему был приставлен и Аввакум, или, говоря современным языком, Аввакум назначен был одним из редакторов для печатания на Гуттенберговском станке церковных книг; но когда Никон, под влиянием образованных "хохлов", вроде Епифания Славинецкого, и хитрых греков, вроде Арсения, начал коренное исправление в печати богослужебных книг, и когда благочестивый Аввакум с товарищами объявили, что аз они скорее умрут, чем позволят выбросить его в корректуре символа веры, и при этом не послушались решения целого совета, или собора святителей, то их и подвергли разным наказаниям и ссылкам.
Затем, когда упрямый и властолюбивый Никон, в гневе на царя, оставил патриарший трон и удалился в свой монастырь, сторонники аза в большинстве случаев были возвращены из ссылки. Возвращён был из Сибири и Аввакум. И вот после этого мы и видели его в беседе с Морозовою и Урусовою в вечер вторичного возвращения Никона из Москвы в свой монастырь.
Это и есть начало раскола в русской земле, величайшее в истории внутреннего развития русского народа событие совершилось таким образом из-за простой корректуры, вызванной всё тем же пагубным станком Гуттенберга.
Такие мысли, как волны под давлением порывистого ветра, обуревали поседевшую голову Никона, когда он, на другой день после неудачной поездки в Москву, стоял во время обедни в своей Воскресенской церкви и прислушивался к монотонному чтению иподиаконом апостола.
"Литеры малые, да слова, да препинательные знаки, да перстное сложение - эку бурю подняли оные литеры! - на весь мир буря… А всё сей станок печатный"…
Так бессвязно думал он, напрасно силясь вслушаться в чтение иподиакона. Как изменился он со вчерашнего дня! Словно бы выдержал необыкновенный пост или тяжкую болезнь.
Но, как он ни был занят своими думами, он не мог не заметить какого-то неизвестного человека, который стоял у правого клироса перед изображением Спасителя, несущего крест, и горько плакал. По виду он не казался москвичом, да и костюм его отличался от обыкновенного московского платья. Никону виднелся несколько его профиль с характерным широким носом, подстриженный довольно высоко, толстый, как у вола, затылок; такая же шея и широкие плечи; вся коренастая, невысокая фигура его казалась крепкою, точно выкованною молотом на наковальне.
Всю обедню незнакомец молился и плакал: Никон видел, как он припадал головою к полу, долго не поднимал её, и как при этом вздрагивали от плача его могучие плечи.
"А должно, большое горе на душе у него", - невольно думалось патриарху: ему самому, разбитому и поруганному, понятнее теперь становилось всякое человеческое горе.
После обедни незнакомец подошёл к нему под благословение; необыкновенно добрые и, по-видимому, робкие, с какою-то скрытою, неуловимою мыслью глаза произвели на патриарха невольное впечатление. В глазах этих было что-то чарующее, покоряющее своей мягкостью, в которой сказывалась сила.
- Ты не здешний? - спросил его Никон, поднимая правую руку для благословения.
- Не здешний, великий государь владыко, - смело отвечал незнакомец.
- Не называй меня великим государем, - Остановил его патриарх, - прошло моё государствование.
Незнакомец смотрел на патриарха, по-видимому, не вполне понимая его.
- Я токмо патриарх, а не великий государь, - продолжал Никон с дрожью в голосе, - великий государь у нас один - царь Алексей Михайлович… А ты откуда и кто таков родом?
- Я с Дону казак, святой владыко, Степаном называюсь, по-нашему Стенькою, а по прозванию Разиным… Был на Дону на атаманстве, а теперь иду молиться - душу спасти.
- Доброе дело, - сказал патриарх и благословил его. - Куда ж ты идёшь молиться?
- Кланялся я на Москве московским святителям, а теперь иду поклониться соловецким, да к тебе, великий патриарх, зашёл просить твоего благословения всему тихому Дону.
- Благое твоё намерение, - ласково и задумчиво сказал Никон, - я рад тебе, Степан, заходи ко мне, я с тобою поговорю.
Разину на вид казалось лет около пятидесяти, а может быть, и меньше. В широкой, окладистой бороде его серебрилась резкая проседь. Невысокий лоб разрезывался надвое длинною характерною морщиною. Лобная кость казалась сильно выдавшеюся над глазами. В выражении лица читалось что-то задумчивое, невысказываемое.
Патриарх вышел из церкви, а Разин остался, чтобы приложиться к иконам и отслужить панихиду по новопреставленной рабе божией девице Дарье. За панихидой он плакал ещё неутешнее, чем за обедней. Кто была эта новопреставленная Дарья - это знал один только Стенька.
После панихиды к нему подошёл посланный от патриарха - это был его неразлучный крестоноситель, Иванушка Шушера - и позвал в патриарший кельи.
Никон писал что-то, когда ввели к нему Разина. Патриарх указал ему место на скамье, а сам остался в кресле с высокою спинкою, на которой вышит был малиновый крест, как бы осенявший голову патриарха.
- Я рад тебя видеть, Степан, - снова сказал патриарх приветливо, вглядываясь в красивые глаза гостя. - Что у вас на Дону слышно?
- Слухов у нас, владыко святой, ходит не мало, а всё больше слухи московские, - отвечал Разин.
- Какие же такие московские слухи?
- О московском настроении ходят слухи - на тебя-де, великого патриарха, гонение неправое от бояр: таковы у нас слухи.
- И то правда, - сказал Никон, сверкнув глазами, - боярам я поперёк горла стал - не давал им воли, так они наплели на меня великому государю многие сплетни безлепично, и оттого у меня с великим государем остуда учинилась на многие годы. Я сшел с патриаршества, дабы великий государь гнев свой утолил, а они без меня пуще распалили сердце государево. Теперь меня, великого патриарха, хотят судить попы да чернецы, да епископы - дети собираются судить отца… А у меня один судья - Бог!
Патриарх чувствовал, как раскрывались в его душе свежие раны, и голос его крепчал всё более и более.
- Теперь я стал притчею во языцех: бояре надо мной издёвки творят, моё имя ни во что ставят, из Москвы и из святых московских церквей меня, великого своего патриарха, выгоняют, аки оглашённого; ни меня до царя не допускают, ни царя до меня. Враги мои, не зная над собою страха, играют святостию, кощунствуют. Вон теперь Семенко Стрешнев что чинит с своею собакою - и сказать страшно. Он, вор Семенко, научил своего пса сидеть на задних лапах, а передними - благословлять!
- Благословлять! Собаку научил благословлять! - невольно вскрикнул Разин и вскочил с места. Глаза его загорелись - он в этот момент совсем не походил на прежнего, тихого, с кротким выражением глаз Разина. - Это боярин научил собаку?
- Да, боярин Стрешнев, на ушке у царя он… И называет эту собаку Никоном-патриархом - Никонкою… Когда соберутся у него гости, и он зовёт ту собаку: "Никон-ко! Никонко-патриарх! поди, благослови бояр…" И бессловесный пёс кощунствует, ругается над нами и над благословением божиим… Вот до чего мы дожили…
Никон встал и в волнении заходил по келье, стуча посохом.
- Так мы тряхнём Москвою за такое надругательство над верою, - мрачно сказал Разин.
Он был неузнаваем. Прекрасные глаза его остоячились, нижняя челюсть дрожала.
- Они хуже бусурман, - глухо продолжал он. - Мы с них сдерём боярскую шкуру на зипуны казакам, а то у нас на Дону голытьба, худые казаки давно обносились.
Он как бы опомнился и снова моментально ушёл в себя, только глаза его вопросительно обратились на патриарха.
- Теперь хотят судить меня судом вселенских патриархов, - продолжал Никон также несколько более спокойным голосом. - Я суда вселенских патриархов не отметаюсь-ей! не отметаюсь! Токмо, за что судить меня? Если за один уход с престола, так подобает и самого Христа извергнуть - он много раз уходил страха ради иудейска… А я сшел с престола, бояся гнева царёва и козней боярских: они хотели многим чаровством опоить меня, да и опоили бы, только Бог меня помиловал - безуем камнем да индроговым песком отпился от того чаровства.
Он остановился. Разин стоял, глубоко опустив голову.
- Садись, Степан, что ты встал? - сказал патриарх, как бы намереваясь переменить разговор.
Разин молча сел и продолжал о чём-то думать.
- Так как же, Степан, когда ты в Соловки думаешь идти? - спросил Никон.
- Пойду ныне же, чтоб к весне на Дон воротиться, - отвечал Разин раздумчиво.
- А у нас не поживёшь?
- Поживу, помолюсь, коли милость твоя ко мне будет.
- Живи, у нас место найдётся, и корм будет.
- Спасибо, святой патриарх.
Потом, немного помолчав, Разин спросил:
- А твоё великое благословение на Дон будет?
- Я Дон благословлю иконою, - отвечал патриарх.
- А что мы казацкою думою надумаем - и то благословишь?
- Коли на добро православным христианам и во славу Божию, то будет и моё благословение. По тебе сужу, что донские казаки не суть рабы ленивые у Господа - молятся неленостно.
- Плоха наша молитва, - отвечал Разин грустно, - не высоко подымается.
- Для чего не высоко?
- Должно, грехи не пущают до неба - не доходит до Бога, - продолжал Разин как-то загадочно.
- Не дело говоришь, Степан, - строго заметил патриарх, - Бог и высоко, и низко живёт - до него всё доходит.
Разин молча покачал головою и вздохнул.
- У тебя, Степан, я вижу, горе есть на душе, - сказал Никон, зорко вглядываясь в своего собеседника.