Морозова села. Грудь её сильно поднималась под малиновой душегреею; губы дрожали. Аввакум с трудом пришёл в себя.
- Разбередил я вас, старый дурак, миленькие мои - простите! - говорил он в волнении. - И что ж, светы мои, глядючи на вас, скажу: ближе к Богу жена стоит нежели муж. Ей-так! ей-ей, воистину так! Недаром Господь жену создал из ребра мужчины, а мужа из персти земной, из грязи. Тем и выше жена мужа и чище его духом и телом. Не вы первые, светики мои, не вы последние пример тому: уж коли женщина верит, так её вера - адамант крепок и сила в ней несокрушимая. Вот хоть бы обо мне сказать: когда мы помирали голодною смертию в даурской далёкой стороне и питались скверною всякою, мертвечиною и сосною, нас от смерти спасли жёны воеводские: жена оного Афанасья Пашкова, Фёкла Семёновна, боярыня, да боярыня воеводская сноха, Авдотья Кирилловна, они нам от смерти голодной тайно давали отраду: без ведома его, Афанасья, пришлют иногда кусок мясца, иногда колобок, иногда мучки и овсеца, сколько сойдётся - четверть пуда, и гривенку-другую, а иногда и полпудика накопят и передадут, а иногда у куров корму из корыта нагребут да нам на обед либо на ужин пришлют. А раз и курочку живую дали. Чёрненькая была курочка, хохлатенькая и в штанишках, говорунья такая - всё бывало каждое утречко "коко-коко! коко-коко!" Ан глядь - два яичка снесла, да так по два яичка на день и приносила робяти нашему на пищу, божиим поведением нужде нашей помогая: Бог так строил. Да увы! на нарте везучи в то нуждное время, удавили её по грехом нашим, не доглядели. И плакали по ней, гораздо плакали. И нынче жаль мне курочки той, как на разум, голубушка, придёт. Не то курочка, не то чудо было от Бога: во весь год по два яичка давала - сто рублей при ней плюново дело! Жалею… И та курочка, одушевлённое божие творение, нас кормила, и сама с нами кашку сосновую из котла тут же клевала, или и рыбка прилунится, и рыбку клевала и нам против того два яичка на день давала. Слава Богу, вся сотворившему благая! И не просто она нам досталася. У боярыни той воеводши куры все переслепли и мереть стали, так она, собравши в короб, ко мне их прислала: чтоб-де батько пожаловал - помолился о курах, И я подумал: кормилица, то есть, наша, детки у неё, надобны ей куры. Да молебен пел; воду святил, куров кропил и кадил; потом в лес сбродил, корыто им сделал, из чего есть, и водою покропил, да к ней всё и отослал. Курки божиим мановением исцелели и исправилися по вере её, болярыни. От того-то племени и наша курочка была. Да полно того говорить - у Христа не сегодня так повелось. Ещё Косма и Дамиан человеком и скотом благодетельствовали и целили о Христе. Богу вся надобна: и скотинка, и птичка во славу Его пречистого Владыки, ещё и человека ради. А всё жаль курочки той…
Вдруг послышалось тихое, сдержанное всхлипыванье. Поглощённые рассказом Аввакума, мысленно бродившие с ним по далёкой, неведомой даурской земле и по Нерче реке, молодые боярыни не заметили, как маленькая царевна, тоже жадно слушавшая странного старичка и не спускавшая с него своих больших изумлённых глаз, припав своей белокурой головкой к коленям княгини Урусовой, тихо плакала.
- Что с тобой, солнышко царевна? Об чём ты изволишь плакать? - встревоженно спрашивала молодая княгиня, приподнимая с своих колен заплаканное личико Софьюшки-царевны.
Девочка не отвечала, только розовые губки её снова складывались, чтобы заплакать пуще прежнего.
- Христос над тобой, солнышко светлое! Об чём плакынькаешь? - допрашивали её обе сестры боярыни. - А? поведай нам - об чём?
- Жалко, - отвечала девочка, силясь сдержать слёзы и как бы глотая их.
- Кого жалко, золотая?
- Курочку жалко…
- А!.. курочку!.. - все улыбнулись. - Что ж теперь плакать об ней? Вон мы не плачем…
- Нет, и вы плакали.
- Мы плакали о батюшке, об отце Аввакуме, какие он там муки терпел… А тебе батюшку жалко? а? Скажи, золото червонное.
Девочка посмотрела на Аввакума. Тот ласково улыбался ей.
- Что меня, старого-то ворона, жалеть, осударыня царевна! - сказал он, подходя к ней и крестя её головку. - Я вон жив - брожу, а курочка-то умерла.
В это время в комнату вошла, переваливаясь, как не в меру накушавшаяся утка, полная, с ожиревшим лицом и мешковатым подбородком, пожилая женщина. Заплывшие жиром глазки чуть-чуть выглядывали из своих щелей, словно тараканы.
Женщина, увидав Аввакума, тотчас подошла к нему под благословение. Тот осенил её истово, двуперстно, изобразив из своих пальцев сорочий хвост.
- Я-то, старая, царевну ищу, а моя царевна вон где, - заговорила вошедшая женщина, кланяясь хозяйкам в пояс. - Она, моя голубушка, знает, где коломенской пастилой кормят.
- Нету, мамушка, я не ела пастилы, - отвечала девочка.
- Ах мы, скверные! - спохватилась Морозова. - Заслушались слова Божия, а о пастиле-то и забыли… А нам свеженькой, двухсоюзной прислал милый княжич наш, Васенька Голицын. Сбегай, Дунюша, принеси… и батюшку попотчуем, как та курочка черненька, хохлатенька.
- Ах вы, курочки мои золотые, балуете старика, - любовно говорил Аввакум, провожая глазами Урусову.
- А никак ты, царевнушка, плакынькала? - сказала толстая мамушка, вглядываясь в глаза девочки. - Об чём слёзки жемчужны?… а?
- Об курочке, как курочку задавили…
- Это я, старый ворон, каркал… раскивилил царевну, - вмешался Аввакум. - Курочка у меня в Сибири была.
- Осударыня царевна! - послышался вдруг молодой звонкий голос в дверях. - Осударыня царица приказала тебя кликать - учитель пришёл.
Это была молоденькая дворская сенная девушка с розовыми щеками.
- Какой учитель? - встрепенулся Аввакум, обращаясь к маленькой царевне.
- Симеон Ситианович, - бойко отвечала девочка.
- А! Симеон Полоцкий… хохол… умник белорусский, - брезгливо заметил Аввакум. - Чему же это он учит тебя, государыня царевна?
- И письму, и цифири, и великим хитростям, - быстро заговорила девочка, - псалтырь виршами, и небо мне показывает, и планиды… есть планида Крон, есть планида Ермий, и звёзды веществом чисты, образом круглы, количеством велики, явлением малы, качеством светлы, а земля черна и кругла - она есть центр всего мира…
Девочка захлёбывалась от торопливости, желая разом выложить все свои знания. Личико её разгорелось, глаза блестели. А Аввакум, слушая её, только головой качал.
- Ну, научат добру эти хохлы, научат…
Глава IV. СТЕНЬКА РАЗИН У НИКОНА
Тяжёлое, очень тяжёлое было это время - шестидесятые годы XVII столетия, к которым приурочивается наше повествование, - такое тяжёлое время, что едва ли и переживала когда-либо подобную годину святая Русь, хотя она уже и вынесла на себе и двухсотлетнее татарское ярмо, и лихолетье "смутного времени", и великое моровое поветрие; в эти тяжёлые шестидесятые годы русская земля раскололась надвое - разорвалось надвое русское народное сердце, надвое расщепилась, как вековое дерево, русская народная мысль, и самая русская жизнь с этих несчастных годов потекла по двум течениям, одно другому враждебным, одно другое отрицающим.
И расколол русскую землю и русскую жизнь надвое не Никон, которому приписывают это расчленение великого царства раскольники, и не Аввакум, которого история считает первым заводчиком, так называемого, "раскола" или "старообрядчества", - нет, клином, расколовшим русскую землю и русскую мысль надвое, был просто типографский станок - это величайшее измышление человеческого ума, - станок, привезённый в Москву теми, которых батюшка Аввакум называл "хохлами" и о которых он говорил маленькой царевне Софьюшке, что они "научат добру"…
Дело было так. Привезли "хохлы" в Москву этот пагубный станок, уставили на печатном дворе, и началось в Москве печатанье церковных, богослужебных и иных душеспасительных книг. А до этой поры на Москве и по всей русской земле были книги писаные. В писаных книгах, само собою разумеется, было много описок, неточностей, разноречий: по одному списку в символе веры значилось - "его же царствию не будет конца", а по другому - "несть конца", в одной книге об Иисусе Христе говорится - "рождена, несотворенна", а в другой - "рожденна, а не сотворение", и ввиду этого разноречия одни принимали этот аз, а другие отметали его. Было много и других подобных спорных вопросов. Типографский станок должен был примирить все эти споры: печать намерена была держаться чего-либо одного - и она нашла этот аз излишним. Люди, привыкшие слышать от купели своей в символе веры этот аз, восстали за него.
- Нам всем, православным христианам, - говорили эти сторонники аза, - подобает умирать за один аз, его же окаянные враги (это "хохлы") извергли из символа там, иде же глаголется о Сыне Божием Иисусе Христе - "рожденна, а не сотворенна": велика зело сила в сём азе сокровена.
К сторонникам аза принадлежал и знакомый уже нам благообразный старец, протопоп Аввакум, вынесший ужаснейшие семь лет ссылки в Даурии и рассказывавший в предыдущей главе нашего повествования о своих страданиях в сибирской стороне боярыням Морозовой и Урусовой и маленькой царевне Софьюшке.