Аввакум ещё более очаровал сестёр, когда вместе с ним они из дворца приехали в дом Морозовой. Целые ряды челяди выстроились по лестнице и в сенях и низко кланялись, когда проходили боярыни: иные кланялись до земли; другие хватали и целовали её руки, края одежды. Аввакум следовал впереди хозяйки, благословляя направо и налево, словно в церкви.
При входе во внутренние покои навстречу боярыне вышла благообразная, бодрая старушка с прелестным белокурым ребёнком на руках. Ребёнок радостно потянулся к Морозовой, которая с нежностью выхватила его из рук старушки и стала страстно целовать.
- Ванюшка! веселие моё! цветик лазоревый!
Затем, как бы спохватившись, она быстро поднесла ребёнка к Аввакуму. Щёки её горели, по всему лицу разлито было счастье.
- Батюшка! благослови мово сыночка - наследие моё. Аввакум истово перекрестил ребёнка, сунул легонько свою костлявую, загрубелую руку к раскрытому ротику мальчика и, ласково, добро улыбаясь ему, стал гладить курчавую его голову.
- Весь в матушку-красавицу, токмо русенек - беляв волосками гораздо… А подь ко мне на ручки…
И протопоп протянул к ребёнку растопыренные ладони. Ребёнок смотрел на него пристально, с удивлением и, видя улыбку под седыми усами, сам улыбался.
- Подь же к деде на ручки, подь, цветик, - поощряла его мать, вся сияющая внутренним довольством и любуясь добрым, нежным выражением лица сурового учителя.
- Иди-ка, боярушко, иди, миленький! - говорил этот последний.
Ребёнок пошёл на руки к Аввакуму. Мать вскрикнула от радости и перекрестилась. Перекрестилась и старушка. Все жадно и восторженно смотрели, как ребёнок, взглянув в глаза Аввакума, потом обратясь к матери и к нянюшке, стал играть седою бородой протопопа.
- Ай да умник! ай да божий! - ласкал его протопоп. - А Бозю любишь? а? любишь, боярушко, Бозю?
- Маму люблю, - отвечал ребёнок, оборачиваясь к матери.
Морозова только руками всплеснула и припала к ребёнку, целуя его в плечо и вместе с тем страстно припадая губами к руке Аввакума, лежавшей на этом плече.
- А Бозю любишь? - настаивал Аввакум.
- Няню люблю, - снова невпопад отвечал ребёнок.
- А Боженьку? - вмешалась мать, начиная уже краснеть от стыда и волнения. - Боженьку…
- Дуню тётю.
- Ах, Господи! Ванюшка!
Аввакум поднёс ребёнка к киоте, которая так и горела дорогими окладами икон, залитых золотом, жемчугами, самоцветными камнями.
- Вот где Бозя! - сказал он. - Глянь, какой светленький.
Ребёнок поднял ручку и стал махать ею около розового личика, прикладывая пальчики то к маковке, то к плечу и глядя на няню: "смотри-де - как хорошо молюсь".
Старушка няня, мать и "тётя Дуня" улыбались счастливо, радостно. Но Аввакум тотчас воззрился на пальчики ребёнка: так ли-де, истово ли, мол, переточки складывает, не никонианскою ли-де еретическою щепотью?
- Ну-ко, ну-ко, боярушко, покажь переточки, как слагаешь крестное знамение…
- Ручку сложи, - подсказала мать.
Ребёнок не сложил, а разжал левую ручку, а правой стал тыкать в левую ладонь… "Сорока-сорока, кашку варила, на порог скакала", - лепетал он, весело глядя в добрые глаза протопопа.
Мать вспыхнула и застыдившимся лицом уткнулась в ладони. Даже суровый протопоп не выдержал - рассмеялся.
- Вот-те и перстное сложение! Ах ты никонианец, еретик ты эдакий! А? вон что выдумал-по-никоновски молиться: "сорока-сорока - кашку варила…" Истинно по-никоновски!
- Матушка! срам какой! Владычица! - застыдились боярыни.
- Никонианец… никонианец, - добродушно говорил протопоп, - поди, чу, и табачище уже нюхает…
Старушка няня готова была сквозь землю провалиться.
- Чтой-то ты, батюшка, грех какой непутём говоришь! - защищалась она. - У нас и в заводе-то этого проклятого зелья не бывало… Вона, что сказал!
А Аввакум между тем старался сложить пухлые, точно ниточками перевязанные пальчики ребёнка в двуперстное знамение; но как ни силился - не мог: пухлая ладонька или разжималась совсем, растопыривая пальчики как бы для "сороки", или сжималась в кулачок.
- Ну, мал ещё - глупешенек, мой свет, невинный младенец, - говорил протопоп, передавая ребёнка матери. - Подрастёт - научим перстному сложению и в лошадки ещё поиграем.
Аввакум окончательно покорил сердца молодых женщин. Морозова от волнения не спала почти всю ночь. Ей постоянно представлялась далёкая, студёная и мрачная Сибирь и какая-то страшная, неведомая, ещё более далёкая Даурия, по которым бродил и мучился благообразный, святой и добрый старичок, страдал за перстное сложение… "Ах, какой он добрый да светлый!.. Ванюшка-то как его полюбил - всё брадою его святою играл, словно махонький Христосик-свет играл брадою Симеона-богоприимца… Ах, нашла я мой свет, нашла! Пойду я за ним, как блаженная Мария египетская… Ох, Господи, сподоби меня, окаянную… Аввакумушко! светик мой, батюшка".
Так металась в постели молодая женщина, охваченная волнением и жаром: то страстно шептала молитвы, то с такою же страстью сжимала свои нежные пухлые руки и била себя в полные перси. Она несколько раз вставала с постели и босыми ногами пробиралась к киоте, бросалась на пол и горячо, сама не зная о чём, молилась и радостно плакала. Опомнившись, что она повергается перед Христом простоволоса, в одной сорочке, сползающей с плеч, она стыдилась, вспыхивала сама перед собой и закутывалась в шёлковое из лебяжьего пуха одеяло; но вспомнив, что и Марию египетскую она видела на образах простоволосою, даже без сорочки, прикрытую только своей косою, она успокоивалась и снова падала ниц перед иконами…
"Ах, какой он светлый!.. И Ванюшку благословил… Ах, сыночек мой!.. А он сороку-то, сороку…" - бормотала она бессвязно.
Затем неслышными, босыми ногами прошла она в соседнюю комнату, где, освещаемый тусклым светом лампады, спал, разметавшись в постельке, её Ванюшка. В комнате было жарко, и ребёнок весь выкарабкался из-под розового одеяльца. Он улыбался во сне, а между тем и сонный выделывал ручками что-то вроде "ладушки": молодая мать догадалась, что это он во сне проделывал "сороку", - и, счастливая, восторженная, не вытерпела, чтоб не поцеловать его босые ножки…
- Что ты, сумасшедшая, делаешь? - раздался за ней испуганный шёпот.
Она вздрогнула и обернулась: за нею стояла старая няня и грозилась пальцем.
- Что ты, озорная! - накинулась няня на растерявшуюся боярыню. - Испужать, что ли, робёнка хочешь, калекой сделать?
- Я тихонько, нянюшка, - оправдывалась пойманная на месте преступления молодая мать.
- То-то, тихонько! А чего Боже сохрани…
- Да он "сороку", няня, во сне делал! Ах, какой милый!
- А хуть бы и ворону, не то что "сороку", - ворчала старушка, - это с ним, с младенцем чистым, сами аньделы божии играют - "сороку" сказывают ему - вот что! А ты, дура матушка, будишь его.
- Не сердись, няня, не буду.
- То-то не буду… Вот такая же дура - царство ей небесное - была и матушка твоя, боярыня Анисья Петровна, не тем будь помянута… Я тебя махонькую тоже нянчила, выносила вон какую красавицу, а покойница боярыня Анисья Петровна так же вот, как ты, однова ночью и приди в твою спаленку, а ты лежишь в кроватке такой аньделочек - она и накинься тебя целовать… А я-то, старая грымза, тады помоложе была, крепко заснула, так и не слыхала, что матушка-то твоя с тобой проделывает… Ты как вскрикнешь - да так и закатилась… Уж насилу добрые люди тебя, голубушку, отшептали на другой день… Так-то, не хорошо детей будить. Может, он, светик, с аньделами забавочки творит, а ты его пужаешь.
- Ну-ну, прости, нянюля, не буду никогда.
И молодая женщина бросилась целовать старушку.
- Ну, добро, добро! Пошла, спи! Ишь, полунощница… в одной рубашонке бродит простоволоса… Срамница! - ворчала старушка.
Только к утру Морозова угомонилась и заснула.
Протопоп Аввакум также беспокойно провёл эту ночь. Воротясь от Морозовой к себе домой, на подворье Новодевичьего монастыря, что в Кремле, он застал у себя друга своего и сына духовного, Фёдора-юродивого. Даже такой железный человек, как Аввакум, удивлялся суровому подвижничеству этого юродивого. Он жил в это время у Аввакума.