- Зело у Фёдора того крепок подвиг был, - говорил о нём впоследствии Аввакум, - в день юродствует, а ночь всю на молитве со слезами, да так плачет горько, что душу разрывает. Много добрых подвижников знал, а такого другого и не видывал. Жил он со мной на Москве - уж и подивился я его великим подвигам! Бывало, ночью час-другой полежит, повздыхает, да встанет - тысячу поклонов отбросает - таково стучит лбом пред Господом да коленками бьётся, а там сядет на полу - и ну плакать. Боже ты мой! Как уж плакал-то! Откуда и слёзы берутся - не вем… Плачет-плачет, рыдает-рыдает, нарыдается гораздо, глаза попухнут от слёз, да тогда ко мне приступит. А мне немоглось тогда. Приступит: "Долго ли тебе, протопоп, лежатьтося? Образумься, вить ты поп - как сорома нет!" А мне всё неможется: так он подымет меня, говорит: "Встань, миленькой батюшко!" Ну и стащит как-нибудь меня; мне, в немощи-то, велит сидя молитвы говорить, а сам за меня поклоны бьёт - и счету нет! То-то друг мой сердечный был!.. Скорбен, миленькой, был с перетуги великия: черев у него вышло в одну пору три аршина, а в другую пору пять аршин - так он же сам и кишки себе перемеряет - и смех с ним, и горе! На Устюге пять лет беспрестанно мёрз на морозе бос, в одной рубахе - я сам сему самовидец. Тут мне он и учинился сын духовный: как я из Сибири ехал, у церкви в палатку прибегал ко мне молитвы ради и сказывал, "как-де от мороза в тепле том станешь, батюшко, отходить, так зело-де в те поры тяжко бывает". По кирпичью тому ногами теми стукает, что каганьем, а на утро опять не болят. Псалтирь у него тогда был новых печатей в келье - маленько ещё знал о новизнах; и я ему подробно рассказал про новые книги; так он, схватив книгу, тотчас в печь кинул да и проклял всю новизну: зело у него во Христе вера горяча была! Не на баснях проходил подвиг, не как я, окаянный!
Такие суровые личности представляет этот век раскола русской земли! Мрачная эпоха и породила мрак, который и доселе не может быть побеждён светом - слишком мало этого света…
Юродивый молился, когда Аввакум воротился домой от Морозовой Он также помолился и лёг. Но сон его был беспокоен. Ему представилось во сне, что он всё ещё в селе Лепатицах, на Волге, где он был когда-то молодым попом. В село приходят медведятники с двумя медведями и "козами" в "харях", играют на бубнах и пляшут. И возгорается сердце Аввакумово ревностью по Христе, и налетает он яростно на медведятников и на плясовых медведей, бьёт и трощит их бубны, "хари" и домры, и отнимает медведей, бьёт их и гонит в поле. А тут откуда ни возьмись боярин Шереметьев, Василий Петрович, воевода казанский, плывёт Волгою на судне богатом и велит привести к себе попа-бойца! "За что-де, сякой-такой попишка, медведей прогнал и медведятников побил?" - "За Христа-де ревновал"… Боярин хвать попа-ревнителя в ухо, в другое! - "Ой! за что!" - "Вот тебе в третье ухо!" - Бац! - "Благослови-де сына моего, Матвея болярича". - "Не благословлю-де брадобрица, рыло скоблённое: грех-де благословлять блудоносный образ"… И боярин велит столкнуть попа в Волгу - и, много томя, столкнули… Но не утоп протопоп… Богородица вынесла на берег… С бороды каплет вода, с волос каплет… И вдруг приходит девица лепообразная исповедаться у попа, и он, треокаянный, распалился на красоту девичью… И взял поп три свещи, прилепил их к налою и возложил руку правую на пламя и держал, дондеже не угасло в нём злое плотское разжение: и - оле окаянства мерзкого! - то была не девица, а лепообразная боярыня Морозова.
Аввакум в ужасе проснулся и уже всю остальную ночь клал поклоны и плакал. Рядом с ним молился и плакал юродивый. Когда уже рассвело, они оба упали в изнеможении на пол. Пот с них лил ручьями…
- А всё не до кровавого поту… ох! - стонал Аввакум и колотил себя в грудь.
Глава VI. ИЗ-ЗА АЛЛИЛУЙИ
Морозова проснулась поздно, но пробуждение это было какое-то радостное, светлое, точно в эту самую ночь она нашла, наконец, то, что так долго и напрасно искала. Она припоминала и переживала опять весь вчерашний день и в особенности вечер, проведённый с Аввакумом. Мысли её уже не витали в далёкой Даурии, но воротились к Москве, ко всему, что её окружало до сих пор, и во всём этом она находила теперь смысл, которого прежде понять не могла. Пустота, в которой она томилась, теперь казалась заполненною чем-то, чем - она сама не знала, но ей было светло и радостно. Ей тотчас же захотелось видеть людей, родных и близких. Ей казалось, что и с ними ей теперь будет легче - они стали как бы ещё ближе к ней.
Сделав все распоряжения по дому, поиграв с своим Ванюшкой, который со вчерашнего вечера стал для неё ещё милее и дороже, она велела заложить карету, чтобы ехать к Ртищевым, с которыми находилась в родстве и дом которых был оживлённее всех других боярских домов в Москве. У Ртищевых сходились и никонианцы, приверженцы западных новшеств, и сами западники - черкасские хохлы вроде Симеона Полоцкого и Епифания Славинецкого, и, наконец, приверженцы аза - сторонники Аввакума и его товарищей по двуперстному сложению, а вместе с тем по гонениям и ссылкам. Ртищевы и им подобные, которые как бы начали самозарождаться в Москве, конечно, не без влияния Запада, были первые сеятели, бросившие в русскую почву зерно, из которого выросла гигантская личность Петра. Ртищевы вызвали в Москву первую партию учёных "хохлов", заводчиков всех будущих новшеств. Но Ртищевы в то же время любили и свою родную старину. В них была какая-то мягкость, терпимость, которая старалась сблизить между собою людей двух враждебных лагерей, и оттого и "хохлы", и аввакумовцы, и никоновцы находили радушный приём в их доме, а сами хозяева, и старый Ртищев, Михайло, и молодой, Фёдор - готовы были ночи просиживать в беседах и спорах с людьми обеих партий: сюда и Аввакум приходил "браниться с отступниками" и "кричать" о сугубой аллилуйи, и Симеон Полоцкий - потолковать о "космографионе", о "комидийных действах" и о "планидах".
Хотя весь обиход жизни в доме Ртищевых покоился на старине, но новшества нет-нет да и проглядывали то в том, то в другом углу - в одеянии хозяев, в их словах, в их обхождении с людьми. Даже молодая Анна Ртищева не боялась рассуждать об "опресноках" и о "кентре" вселенной.
К этим-то Ртищевым и собралась ехать Морозова. Когда карета была подана, сенные девушки надели на свою боярыню бархатную, опушённую горностаями шубку, а на голову ей такую же горностаеву шапочку. "Уж и что у нас за красавица, боярынька наша - лазоревый цвет!" - ахали они, когда боярынька их, помолившись на иконы, проходила между двух рядов челяди - сенных девушек, разных благочестивых черничек и беличек приживалок, разных странниц, карлиц, дурок и юродивых. При этом старая няня повесила ей на руку шитую золотом калиту, наполненную мелочью для раздачи милостыни.
Когда она появилась на крыльце, выходившем на обширный двор, то весь двор и вся улица перед домом были уже наполнены народом: на дворе - это её "слуги, рабы и рабыни", которые дорогою должны были "оберегать честь и здоровье" своей госпожи, а на улице - нищие, ждавшие подачек, и любопытствующие, желавшие поглазеть, как поедет пышная Морозиха. На запятках кареты и на длинных подножках у окошек её стояли уже разряженные холопы. Тут же у самой кареты, на последней ступеньке крыльца сидел знакомый уже нам Фёдор-юродивый и заливался горькими слезами. Обыкновенно оборванный, без шапки, часто босиком и в одной рубахе, он теперь был одет в новенькую однорядку и в плисовые штаны; на ногах у него были новые козловые сапоги, на руках зелёные меховые рукавички, а на голове лисья шапка с красным верхом. Это его приказала нарядить сама Морозова, когда утром он явился к ней и держал что-то крепко зажатое обеими руками, которые он, при трескучем морозе, не разжимал во всё время пути от подворья Новодевичья, где он ночевал, до дома Морозовой. Оказалось, что это у него крепко зажато было в руках благословение, посланное через него Аввакумом молодой боярыне. Обыкновенно когда у юродивого бывала шапка, то, подходя под благословение к какому-либо уважаемому им попу, вроде Аввакума или Никиты Пустосвята, он снимал шапку, принимал в эту шапку благословение, зажимал его в шапке, как нечто осязательное, и носился так с шапкою целый день, и когда случайно, в забывчивости или с умыслом надевал шапку, то начинал плакать, что "потерял благословение", что "обронил духа свята", что "улетел-де дух свят" и т. п.
- Ты что, Федюшка, плачешь? - ласково обратилась к нему Морозова, положив руку на плечо.
- О-о! как же мне не плакать? Шапку на меня красну надели, что на дурака, - плакался юродивый, мотая своею нечёсаною бородкою с проседью.
- Ничего, Федюшка-свет, - как же без шапки-то? Морозно гораздо.
- Лучше морозно здесь, чем жарко там, в аду.
- Ну-ну, добро, милый.
И Морозова, сняв с него шапку, бросила в неё из своей калиты несколько горстей денег.
- На, милый, раздавай бедненьким.
Затем взяла его за руку и вместе с собой посадила в карету. И на дворе, и на улице народ приветствовал такой поступок боярыни громким одобрением. "Ай свет наша матушка, Федосья Прокопьевна! буди здорова на многие лета! - О-о".