- Нет, бабушка, вы ещё долго не умрёте, - подал заступнический голос Ильюша, лежавший носом на коленях матери. - Вы разве старая, у вас ещё ни одного зуба не выпало… Вы не умирайте, бабушка.
Бабушка рассмеялась мягким и ласковым смехом… Маменька тоже улыбнулась, и от нового голоса стало как-то веселее.
- Ну, ну, mein Wieselchen, хорошо, не умру, - шутила бабушка, по-видимому, тоже ободрённая этою детскою верою. - Мой Ильюша не отдаст бабушки…
- И мы вас не отдадим, бабушка, - закричали голоса из-под шубки, - мы смерть схватим за шею, вырвем у ней косу, а саму её в сажелке утопим… Нас много!..
- Ну, да, да… - расцветая добрыми улыбками, поддерживала нас бабушка: - я знаю, что мои Kinderchen - рыцари, воины храбрые; они не оставят свою бедную старуху.
Ветер так зашатал в эту минуту ставни, что широкая половинка, закрывавшая итальянское окно, сорвалась с крючка и ударилась в раму. Все немножко вздрогнули… Бабушка прошептала немецкую молитву.
- Ах, Лизхен, как это нехорошо… Буря ещё сильнее начинается, - проговорила она с беспокойством.
- Бог даст, стихнет, maman, - отвечала маменька, - нам чего же бояться! Теперь все мы дома, и люди дома…
Ветер загудел в трубу назойливо и злобно; слышно было, как стучали вьюшки; казалось, он силился пробиться через них к нам в комнату. Неутешные стоны метели неслись с сугроба на сугроб; она то убегала с быстротою мысли, то снова бешено вторгалась в наш двор, будто не найдя себе пристанища в пустых, окованных холодом полях. Старая и опытная наша жёлтая сука, родоначальница всех дворовых собак, выла, как обиженный человек, под хлебным амбаром. Было ли ей страшно одной среди этих демонских оргий метели, или она звала нас, просилась в тёплый уголок на мягкую солому? Мы все болезненно вслушивались в её умные, так ясно говорящие вопли. Гаврила Андреич топил уже камин, стоя на коленях; красный отблеск пламени капризно ползал по комнате, то ковром ложась на пол, то взбегая на потолок, то вдруг шарахаясь в тёмный угол, откуда бежали перед ним им спугнутые чёрные тени.
Милое лицо бабушки в мелких опрятных морщинах, с ласковою улыбкою, не покидавшею её никогда, виднелось теперь в каком-то таинственном полусвете, как иногда бывает видно во сне, и как мы себе представляли в сказках добрых фей. Сухие дрова разгорелись так жарко, что пропекало даже на диване сквозь маменькину шубку; мне отлично распарило спину; открыв исподтишка глаза, я долго лежал не шевелясь, будто сонный, всматриваясь снизу из своей тёмной норки в наклонённое надо мной задумчивое лицо маменьки. Что я смотрел в нём? Чего я допытывался? Вот вижу знакомую бородавочку на левой щеке, величественный двойной подбородок, чёрную родинку на шее… Так всё это знакомо и родно, так это всё своё! И родинка как будто вся маменька, и бородавочка как будто вся маменька; где ни встретишь их, сейчас же узнаешь и отзовёшься… Как их приятно расцеловать!.. Они так близко от меня, и не знают, что я на них гляжу и что я теперь думаю о них. "Какое умное и прекрасное лицо у нашей маменьки!" - думается мне. Она о чём-то вспоминает теперь. Может быть, она думает теперь обо мне, или об Ильюше, или о бабушке. "Как это думают?" - удивляюсь я в глубине своего сердца и теряюсь в плетенице самых нелепых вопросов.
- Как будто колокольчик я всё слышу, - сказала бабушка, встрепенувшись.
Все прислушались. Несколько взъерошенных голов приподнялось с маменькиных колен.
- Да, и я слышу! - закричал Ильюша.
Остальные никто не слыхали.
- Это в печке, сударыня, гудит, - объяснил Гаврила Андреевич. - У нас колокольчику откуда взяться? В такую страсть ни один крещёный человек разъезжать не станет, а дальних гостей, изволите знать, сударыня, неоткуда нам ждать…
- Нет, не говори, Гаврилушка; мне что-то с утра колокольчик слышится! - сказала бабушка. - У меня всегда это перед гостями… Да и белый кот что-то всё нынче на окошке сидел, умывался…
- Кот, известно, завсегда умывается, ваше превосходительство, это обряд его такой, - стоял на своём Гаврила. - По коту гостя разве можно узнать?.. Кот не примета.
- А вот же, Гаврил Андреич, когда сестёр из института привезли, помнишь, целый день белый кот лапкою умывался? - вмешался Ильюша. - И сон ещё тогда няня видела, что прилетели к нам в дом четыре пчелы; одна большая, а три маленьких, и всех нас перекусали. А это и вышло: бабушка и три сестры…
- Ах ты мой Иосиф-гадатель, - с нежною шутливостью заметила бабушка. - Так бабушка твоя пчёлка? Разве она когда-нибудь укусила тебя?
- Нет, бабушка, ведь кусали - значит, целовались: ведь это наоборот всегда! - убедительно толковал Ильюша.
- Ну уж этот Илья Семёныч! - проговорил Гаврила, качая головою с улыбкою удивленья, - премудрствует таки премудростью своея!..
- Теперь слышите? - опять сказала бабушка, и опять все вдруг смолкли и прислушались.
Пламя в камине гулко бежало вверх навстречу ветру; метель выла с каким-то жалостным замиранием, далеко от дома…
- Ничего не слышу, - сказала маменька, удивляясь. - Никакого колокольчика; это вам чудится, Mütterchen… У меня слух очень тонок.
- Может быть, может быть, Лиза, только мне всё звенит, - нерешительно говорила бабушка.
- А что барин? Всё ещё со старостой? - спросила мать.
- Со старостой и с Никанор Тимофеичем занимаются, - доложил Гаврила. - Липовские мужики кобылу свели ночью у Захарычевых.
- У колесника? - с участием спросила мать.
- У колесниковых-с. По следу разыскали. Только след спутан: на Успенское сперва поведён, а потом, должно, лошадь-то они на сани свалили: санный след на Липовское повернул. За этим больше и остановка была.
- А нашли воров, Гаврила, нашли? - торопливо спросила бабушка.
- Да его и искать-то, доложу я вашему превосходительству, нечего. Уж у них, в Липовском, присяжное конокрадство идёт; Никанорычевы или Безухий - другой никто. Это уж первые на это художники на всю Россею!.. И чего их только начальство жалеет! Сколько, может, разов на поличном ловили, а ведь вот все чисты!.. Тюрьма-то по них давно, небось, плачет…
- В самом деле колокольчик! - закричала маменька.
- Ну вот, Kinderchen, ведь я говорила, что колокольчик.
- Да, мамочка, теперь и я слышу; должно быть, по щигровской дороге, - сказал Саша, вылезая из своего гнезда.
- Колокольчик, колокольчик, только едут тихо! - раздались голоса.
- Это не по щигровской дороге, а по покровской, - решительно сказал Борис.
- Должно быть, что по покровской! - уверенно подтвердил Гаврила.
- По покровской и есть…
Приезд дяди
Знаком ли тебе, читатель, далёкий звук непочтового колокольчика среди снеговой глуши степной деревни в бесконечный зимний вечер? Точно жизнь и веселье бежит откуда-то издалека, где всё так тепло и светло, и чудно, к тебе, в твой скучный дом… Моя детская фантазия не умела уноситься далеко и широко; за Успенским и Лазовкою, с одной стороны, за Житеевкою - с другой, мне представлялись чуждые страны, неведомые народы, необитаемые пустыни; да и это, правду сказать, представлялось как-то отрицательно, как отсутствие всего родного и знакомого; собственно говоря, там стелились для меня сплошные туманы. Знал я, что в этих туманах Курск и Москва; Москва ещё дальше, чем Курск; там же где-то бабушкино Сиренево и тётенькина Юрьевка; но где именно, в какую сторону, на каком расстоянии и в каких губерниях - для меня не существовало этих вопросов. Лазовка с окрестностями была для меня обитаемым островом, охваченным кругом однообразно-мутными волнами океана; из этой тьмы, из этого неисповедимого моря выплывали и являлись к нам на остров дорогие лица, долго ожидаемые, свято сохраняемые в памяти, наполняли наш крошечный мир счастием и волнением и опять куда-то погружались и исчезали из виду…
Изредка услышишь отрывочный разговор о них, изредка прочтётся присланное ими письмо, и тогда мерещатся в тумане их лица и дела; и фантазия составляет себе своебытное понятие о них по этим случайным и скудным данным, с помощью наивной детской критики и бесхитростной детской логики. Какие выходили определённые портреты, и как мало, к моему счастию, они походили на оригиналы! Чувство искренней и необъяснимой радости обхватывало меня всегда при появлении родных, приезжавших издалека и изредка. До сих пор по привычке с замиранием вслушиваюсь в льющийся звон колокольчика, то стихающий, то назойливо болтающий одну и ту же торопливую свою ноту.
"Едут, гости едут"… - раздаётся говор по дому; не знаешь - кто говорит, но только по всем комнатам, через все коридоры и двери разносится одно и то же слово: "Едут!". И сердце наполняется такою сладкою тревогою, таким радостным ожиданием; а чего, собственно, ждёшь, на что рассчитываешь?.. И не мы одни, дети; посмотрите, как обрадовались и взволновались все в доме; откуда явились распорядительность, и быстрота, и горячность… Чья-то рука, словно невидимкой, зажигает огни… Как будто они сами вспыхнули от радости… Чёрные дотоле окна вдруг улыбнулись подъезжающим гостеприимным светом комнаты, уныло задремавшие в глухие сумерки вдруг развеселились и помолодели, и наполнились звуком…