VIII
В тот момент из устья улицы на площадь, где высился над убогими, потемневшими от дождей избами бревенчатый дворец, выскочили трое всадников, которые, топча стонущих и копошащихся в пыли псковичей, сквозь черные дымы от неровно горящих факелов в опьяняющем тумане, поднимающемся над бурлящими котлами с вином, продрались к крыльцу. Скатившись с седел, они на коленях замерли у ступенек. Везде воцарилась тишина. Слышался только треск костров.
- Великий государь, не вели нас казнить. Помилуй! - громко сказал начальник кремлевской стражи Федор Катюхин, не осмеливаясь поднять глаза и посмотреть на Иоанна. - Помилуй, великий государь!
- Дурные вести привезли мы тебе, - смело произнес утомленный конник, прискакавший с Катюхиным, и без позволения поднялся на ноги.
Это был брат Васюка Грязного - Григорий. Он преодолел, шатаясь от усталости, две ступеньки и, схватившись за балясину, начал что-то шептать Басманову, который, присев за оградой, подставил ему ухо. Иоанн стоял недвижно. Его ничто не волновало - ни дурные вести, ни площадь, усеянная искалеченными телами, ни скользящий взгляд Курбского, который явно противился законной расправе над псковитянами. Вести, однако, оказались настолько дурными, что их было опасно утаивать - хоть на минуту - от государя, который после венчания на царство и женитьбы проявлял подчеркнутую набожность и усердно посещал монастыри, иногда отправляясь на богомолье пешком, лишь изредка позволяя Анастасии сесть в возок, чтобы преодолеть крутую горку.
Басманов перешептал царю полученные от Грязного новости, и Иоанна качнуло в сторону. Он еле удержался на ногах. Внезапно прихлынувший страх всегда вызывал тошноту и головокружение. Резко повернувшись, он вбежал в сени, оттуда - в столовую комнату и неожиданно для себя сел в кресло с высокой расписной спинкой, вцепившись в подлокотники и чуть подавшись вперед. Почти в такой позе, но, конечно, в другом возрасте его запечатлел в снежном мраморе скульптор Павел Антокольский.
Благовестник рухнул наземь! Кара Божья!
- Что теперь будет, Андрей? - спросил он Курбского, который узнал от Катюхина о случившемся.
- Да ничего не будет, пресветлый государь. Поспешить надо в Москву. И помолиться хорошенько! Колокол - рук человеческих творенье.
- Седлай коней, Малюта. Мигом! Уходим в Кремль! Упреди, Басманов, Макария!
Он поднялся и выглянул в окно. Зрелище его умиротворило. Непокорные псковитяне безмолвно стояли на коленях перед крыльцом, раздетые донага, исполосованные плетями, обожженные огнем и пламенеющей жидкостью. Они даже не пытались прикрыться тем, что осталось от одежды, превращенной воинами в лохмотья. Иоанн стремительно выбежал на задний двор, где нетерпеливо перебирали копытами приготовленные кони. Малюта подставил ладонь, и царь прыгнул в седло.
- Вот так-то! - неведомо кому бросил он. - Царь я или не царь?
На лавке в маленьких сенях, нежно и беззащитно подобрав, как ребенок, белые полные ноги, лежала женщина. Серыми расширенными очами без укоризны она смотрела вслед Иоанну.
Столица в середине XVI столетия
I
Кто не живал в Москве до великого бедствия - огненной стихии, грянувшей среди бела дня, кто не бродил по плавно изогнутым посадским уличкам и не любовался прозрачными хрустальными далями с высоких Воробьевых гор, чей взор не тонул в долинах московских и кто не окунался в ее студеные пруды, кто не шатался средь шумных торжищ на Поганой луже и в Белом городе, кто не вслушивался в скоморошьи песни и звенящие звуки домры, кто не едал в немецких трактирах тушенной на свином сале капусты с луком и яблоками, кто не пил шибающих в нос медовухи и пива, тайно подаваемых в кабаках, тот сладостного настоящего русского житья не знает и даже вообразить не в состоянии, каково оно есть!
Вот до сих пор спорят, отчего Москва поднялась как на дрожжах, а Новгород, проступивший светло-розовым обликом сквозь тьму веков намного раньше, постепенно отпрянул в сумерки исторической сцены да так там и остался. Действительно, почему?
Не станем отвечать на сей вопрос и присоединяться к кому-либо, потому что думаем о труднообъяснимом появлении и возвышении Москвы как об изощренной фантазии Всевышнего и воочию свершившемся чуде.
Разве не чудесны ее пространства и сады, разве не чудесны ее поля и поляны, разве что-нибудь может сравниться с волшебным Кремлем, который, как бы его ни стремились разрушить и даже сровнять с землей, навсегда остался центром необъятной страны, простирающейся на все четыре стороны света! Изруби эту необъятную страну на части, а все равно природной России столько останется, что и глазом не охватить и на быстром коньке-горбунке не обскакать.
А церкви и монастыри московские! Уже нельзя и похвалить их - свежих слов не сыщешь. Одно перечисление - небесная музыка, гармонию прелестную древнего языка выявляющая. Вслушайтесь, господа! Симонов монастырь, Николаем Михайловичем Карамзиным через два века в "Бедной Лизе" высвеченный. Так драгоценную жемчужину выхватывает из мрака лунный блик. Андроников монастырь, Данилов, Новоспасский! Мелодия и благородство так переплелись и слились, что не разнимешь. А охотников разъять, опорочить и даже уничтожить обнаружилось немало, и трудились они небезуспешно.
В Кремле что ни название, то перл. Успенский собор - усыпальница митрополитов, Архангельский - великих князей. Чудов монастырь с его великолепным храмом. Имя волнующее: Чу-дов! Сердечно волнующее: чу! - дов! Каменные Божьи гнездовья - на века строенные. Церковь Спаса на Бору! Или церковь Иоанна Лествичника. Церкви Ризположения и Богоявления на Троицком подворье. Благовещенский собор, который наделял великих князей духовниками и советчиками. Великий князь Московский Василий III Иоаннович, отец нынешнего государя, за десять лет возвел множество зданий, и среди них церковь Святого Петра на Неглинной. Когда произносишь, протяжные звуки набегают волна за волной, вызывая удивительное чувство движения. Неглинная! Церковь Леонтия Ростовского, Введения Богородицы, Святого Афанасия и Ильи за Торгом. Воскресенская церковь. Не все, конечно, перечислил. Да всех и не упомнишь. Хотелось бы сюда присоединить Покровский собор, что на рву, но его возвели попозже, и стал он ведом и нам, и остальным народам более под именем храма Василия Блаженного.
Вспоминать можно бесконечно. Вот еще два замечательных произведения церковной архитектуры - Святого Николая, в просторечии Николы Мокрого, и другого Николы - Гостунского.
Иоанн красоту Божьих домов понимал, хоть и не учился специально тому. Просто смотрел с высоты Воробьевых гор, по дороге в сельцо Воробьеве останавливаясь, на поразительную картину, перед ним разворачивающуюся. Церкви, колокольни, соборы и монастыри с их золотистыми и синими куполами, устремленные будто на чьих-то крыльях вверх, с птичьего полета приобретают особую величественность. Недаром сильные натуры, такие как Иоанн, а позднее и его фаворит - будущий царь Борис Годунов, любили смотреть на Москву с возвышения. Царь Борис, рассказывают, построил для этой цели вышку, с которой в неделю Мироносиц апреля 13 сошедши, изошел кровью из ушей и носа и скончался, наскоро постриженный в схиму и нареченный Боголепом.
Через три века - приблизительно - Наполеон, собравшийся покорить сей город, тоже смотрел на него долго с Поклонной горы перед тем, как решиться направить низкорослую выдрессированную лошадку по дороге в Кремль.
Какую-то притягательную силу имеет Москва, если озирать ее с облачной высоты! Вот здесь, возможно, кроется тайна невольного торжества столицы над не худшими городами русскими. Думается, ближе к истине те, кто утверждает, что причина не в географии и в топографии, не в экономике и политически удобном расположении, а в чем-то ином, важном и недоступном, которое не уловить, не назвать.
Однако спустимся с небес и перестанем любоваться застывшей в камне и дереве музыкой. Вспомним, что у нас есть еще одно чувство - обоняние. Втянем носом глубоко воздух, пропитанный запахами пищи, и ощутим, как резко пробился внутрь нашего тела аромат копченого мяса и ветчинного сала. Свежий мягкий хлеб пока не остыл и не потерял пьянящего терпкого и кисловатого вкуса. Пенный квас в кружке утолит жажду и позволит продолжить путешествие по улицам с деревянными тротуарами и мостовой. Бревенчатые, прочно сложенные дома с окнами из слюды, обнесенные заборами и утопающие в зелени, манили к себе, обещая уют и покой.