VI
Огонь последнее время его привлекал. Он обожал смотреть на огонь. Совсем недавно Москва вспыхивала дважды. Пламя языками дьявола поднималось до небес. Особенно зловещая картина возникала туманными весенними ночами. Низкие багровые тучи разлетались в разные концы света в зависимости от направления ветра. Клочковатые и мятущиеся, они походили то на всадников, то на пеших воинов, то на беснующуюся, будто клубящуюся толпу. Он не отступал перед огнем и не молился, как глупые бояре. Он пытался усмирить стихию. И видел, что многие воины одобряют такой образ действий. Они не взывали к Богу. Басманов, Малюта и Грязной впереди всех яростно бросались туда, где еще можно было что-то спасти. В Кремле сгорело с десяток построек, но главные здания удалось отстоять. Малюта, голый по пояс, черный от сажи, с опаленной бородой и усами, действовал лихо. Глаза его весело поблескивали. Казалось, он радуется борьбе. Таскал воду без устали, орудовал багром, как умелый воин - пикой.
В какой-то момент, когда Иоанн слишком приблизился к полыхающему пожарищу, Малюта, перекрывая треск рушащейся кровли, остерег возгласом:
- Великий государь, спасайся! Берегись!
Иоанн отшатнулся вовремя: мимо пролетела, теряя сноп искр, обгорелая головешка.
Апрельские пожары погасили дожди. Огонь и прежде не был безразличен Иоанну, но теперь он неожиданно для себя уверовал в его сокрушающую и очистительную силу. Попробуй одолеть огонь! Так и воля государя - непобедима. Мощь и быстрота распространения пламени завораживали. Иоанн внимательно всматривался в тех, кто кидался в гущу огненную без всякой боязни.
- В огне есть что-то дьявольское и вместе с тем спасительное, - произнес Курбский, сопровождающий его везде. - Уничтожая - спасаю!
Иоанн искоса взглянул на князя. Умен - не отнимешь!
- Огонь, как золотой дукат, имеет две стороны, - согласился Иоанн.
Он умел подхватывать чужие мысли и, переиначив, выдавать за собственные.
После пожаров человек со странным прозвищем Малюта получил под начало пятьдесят воинов, среди которых находились и иноземцы. Царь наконец запомнил его настоящее имя и при надобности звал уменьшительно:
- Гришка, поди сюда!
И ни разу Малюта не вызвал у него не то что гнева, но и простого неудовольствия. Особенно Иоанну нравилось отсутствие у Малюты брезгливости, присущей князьям да боярам, и стремления оградить себя от неудобств. Однажды Иоанн въехал на коне в болотистую, наполненную гниющей жижей выемку и позвал:
- Гришка, поди сюда!
Малюта спрыгнул на землю и, разводя руками упругую тяжелую жидкость, буквально поплыл к Иоанну.
- Что прикажешь, великий государь?
А вот приказа-то Иоанн не приготовил и смутился. Он нагнулся к гриве, пряча глаза. И Малюта вывел коня под уздцы на сухое место. И долго возился со стременем, даже не вздрагивая от пронизывающего ветерка, леденящего тело. Басманов или Курбский никогда бы так безотчетно не действовали. Алешка Адашев и подавно. Белоручка! Все ложничьи задирают носы - не шутка каждый вечер помогать государю раздеваться, а поутру подавать умывание и прочее. Голый царь вроде бы и не царь. Но тот, кто так горделиво полагал, рано или поздно лишится головы. И голый царь - царь и неровня никому.
VII
Факелы вспыхнули, разорвав вонючим коптящим огнем с черным вздыбленным шлейфом прозрачную голубизну утреннего воздуха.
- Жги их, предерзких! - крикнул Иоанн, вырвав у воина факел и взмахнув им, как стягом. - Жги!
Он ткнул пламенеющим комом стоявшего на коленях псковича. Тот свалился на бок и дико закричал от боли. Этого показалось мало. Быстро разожгли костры, подвесили на них чаны с недешевым, между прочим, вином и довели до кипения. Воины, понукаемые Басмановым, во главе с Малютой и Грязным, ворвались в середину сбившихся в кучу псковичей, сваливали их с ног, срывали одежду, полосовали плетями и поднесенными ковшами плескали без разбора горячее вино на обнаженные части тел. Звериный вой поднялся на площади. Иоанн возвышался над всем этим орущим и страдающим хаосом, отдавая короткие распоряжения:
- Не жалеть ослушников! Чтоб неповадно было! Не жалеть! Чтоб до костей проняло! Секи! Бей! Не жалей!
Грязной ходил меж распростертых голых тел и лупил по спинам да и по чему придется с оттяжкой узким плетеным ремнем, прикрепленным к длинной и толстой палке. После каждого такого удара на коже образовывалась широкая разваливающаяся и скоро наливающаяся кровью полоса.
- Великий государь, - громко обратился к царю Малюта, - тут бабы!
- Где? - повернулся к нему Иоанн и перемахнул через перила с крыльца.
Перед ним пласталась женщина, простоволосая, в разодранном сарафане. Малюта занес плеть.
Псковитянка лежала без движения. Ноги ее, полные и тоже белые, в голубых прожилках, с аккуратными ноготками и розовыми пятками, вызвали у Иоанна горячий прилив в груди - нечто похожее на жалость.
- Не трожь! - велел он с ненавистью Малюте.
Иоанн замахнулся на усердствующего Грязного, который хотел ударить женщину сапогом.
- Прочь, собака!
Но сострадание к полумертвой не распространилось на остальных псковичей. Казалось, он рассвирепел пуще прежнего. Шагал взад-вперед, не разбирая - земля под подошвами или живая плоть.
- Бунтовать удумали?! Признавайтесь, кто подучил?
В ответ раздавались только стоны. Кому удалось избегнуть ударов, поднимался на колени и начинал горячо молиться, воздевая руки к небесам. Но и молитвы не помогали. Иоанн велел Малюте и Грязному оттащить опозоренную псковитянку в сторону:
- Водой колодезной ее окатите - и в светелку.
Высокая, крутая и отвердевшая от ледяной колодезной воды грудь несчастной вытеснила другие жестокие картины. Ярость теперь сменилась умеренным чувством злости, смешанным с негодованием. Темперамент царя, похожий на текучую пламенеющую реку, постепенно возвращался в привычное русло. Он уже предвкушал, как вечером, отмывшись от пыли и копоти, возьмет к себе псковитянку и вдоволь натешится двумя молочными холмами и изласкает так запомнившиеся ему крепкие, раскинутые в стороны ноги.
- Хватит, государь, они и так наказаны, - услышал он за спиной голос Курбского.
Иоанн обернулся и, сцепив зубы, процедил:
- Уйди отсюда, Андрей. Не ты царь!
И неожиданно испугался, что Курбский ответит чем-то очень похожим на слова Анастасии, но князь смолчал. Иоанн все же отпрянул назад и взбежал обратно на крыльцо. Подозвал Басманова:
- Учини розыск! Виновных - четвертовать! Кто не признается - удавить как бешеных собак. Я хочу знать, как новгородская зараза переползла в Псков. Пошли гонцов к Турунтаю и вызови Глинских. Здесь и начнем расправу. Я им покуда покажу, кто царь на Москве.
Он искал внутри себя некую точку, которую раньше легко нащупывал - она жгла его и колола. Сейчас он ощущал лишь пустоту, чертовский голод, иссушающую жажду и желание снова увидеть перед собой распластанное тело псковитянки. Он оглянулся вокруг, но уже не заметил рядом знакомых лиц, кроме искаженной - какой-то сдвинутой вбок - физиономии Малюты. Ему почудилось, что Малюта смеется. Малюта в душе и посмеялся над ним, угадав государевы мысли: до баб охоч, как жеребец до кобыл. Через бабу с ним что хочешь сотворишь.
- Перевешать их, великий государь, вдоль дороги на корм воронам. Чтоб неповадно было и московским, - подсказал он Иоанну участь псковичей.
Малюта как в воду глядел. Царь тоже подумал о московском народе, после пожара глухо ворчавшем. "Он что-то знает, - пронеслось у царя, - надо бы расспросить".