II
Малюта мечтал о таком доме. Двухэтажном, с внутренней лестницей, круто уходящей вверх. Со столовой горницей и спальней, с огромной печью, выложенной цветными изразцами, и красиво украшенными резьбой лавками и столом, у которых ножки прочные и устойчивые, покрытые замысловатым узором. А кровать чтоб была величиной с плот, который гнали из окрестностей Можайска. В конце пути, благополучно доставленный, благодаря покровительству Николы Можайского, он распространял запах свежести и недавно срубленной, еще не промокшей древесины. Вот какая постель ему часто снилась по ночам.
И конюшня во дворе. И псарня. И дворовых поболее. И сарай, набитый поленьями. И чтоб каждый день не лежалое доставляли. И жена снилась. Не девка, мятая и вонючая, пропахшая подмышечным потом, а домовитая, статная, вот только лица никак вообразить не мог. Ни бровей не вырисовывалось, ни очей, ни носа. Зато голоса детишек он слышал. Заливистый смех да веселый топоточек. Первой даст имя Марья. Дочка получше, чем сын. Не в пример другим мечтал о девочках. Вторую крестит Катькой. Будет кричать из одной горницы внизу - наверх: "Ну-ка, Катька, поди сюда!"
И смотреть будет, как она по лестнице сползать начнет. Потом на коня - и в Кремль к государю, а государь вечером к нему, как давеча поскакал в гости к князю Курбскому. А что ему Курбский - друг, что ли? Да не в жисть! Каждодневно против. Что государь ни затеет - не нравится. Не желает ни в чем участвовать, сторонится, смотрит исподлобья. То же и князь Старицкий. Головой качает и платком утирается, а мать Ефросиния шипит по-змеиному. Зато Малюте государь нравится. Добр не ко всем, а верных выделяет. Не скор на ласку, но памятлив.
Еду подавать жене - из родных рук приятнее вкушать. Он закрывал глаза и видел, как с возка в обширных круглых, усердно сплетенных верейках сгружали большие куски говядины, белые, неровные и толстые куски сала, зайчатину - по две-три тушки, кудахчущих кур в клети, зелени навалом, щавеля, крапивы, капусты. И всего помногу, щедро. Когда у Басманова обедал на кухне, видел, как боярину из царских запасов в дом тащат. У Курбского такого нет. Свой двор, свое пропитание. А кто возле Иоанна рядом, от него и кормится. Царское жирнее, царское кучей, навалом, без счета. Бери, но служи. И нос не вороти. Царь пригоршнями кидает, а свое - мелеющим ручейком течет от батюшки да из казны. Вот что означает - на службе кремлевской и у кормила власти или тоже на службе, но подалее от трона.
В рыбный день - рыбу в кадушке, да не уснувшую, а бьющую хвостом. Да не из Москвы-реки взятую. Там, кроме простой, обыкновенной, ничего не водится, но в секретных водоемах для царя ловят и доставляют. И как ухитряются! Стерлядь, леща! Осетров, белорыбицу. Чтоб уха была наваристая. И с перцем и прочими духмяными травами. И кадушку с маслом. И кадушку с медом. И пива разного. И сам он в матово и угрожающе светящихся латах, а не в кольчужке ржавенькой или коротком тегиляе стеганом, с набитой седлом задницей, а в мяконьком седле, крытом ковром. Мяконькое Малюта любил. С мечом тяжелым у пояса и слугой, держащим наготове обшитый лосиной кожей саадак, где лук тугой и стрелы оперенные, с железными острыми наконечниками. Позади государя на два корпуса лошади, но впереди прочих и во главе стрельцов в красных охабнях на подобранных в масть горячих жеребцах, а не как сейчас на задворках - в гуще конной челяди, с арапником и плетью в одной руке и казацкой саблей в другой. Ему бы по заслугам будущим - как Басманову красоваться и щеголять или как Курбскому. Ну хотя бы как Андрею Шуйскому в лисьей шубе и зеленом кафтане с золотыми пуговицами вываливаться из возка.
III
Ах, бояре, бояре! Что ни болтай про них, как их ни укоряй и ни бесчесть - живут умеючи, со вкусом. Вкусно тянут жизненную лямку, ни в чем себе не отказывая. Дворни, псов, коней, слуг!
И сколько эту Москву ни громи, сколько ее ни жги, как ее впроголодь ни держи - каждый раз поднимается да расправляет плечи и богаче становится и сильнее, и знати высыпает на улицы и площади гуще, чем звезд на безоблачном ночном небе.
Богатый город Москва, будто из-под земли ей кто-то подбрасывает. Торговля разрастается быстро. Еще вчера лавка отсутствовала, а сегодня вовсю торгуют - крендель повесили или сапог. Оружейных мастерских, кузниц не счесть. Вознамерился Малюта шпоры купить - заглянул к бывшему стрельцу, недавно жаловавшемуся на недостачу: глаза разбежались-разъехались. Одних шпор десять разных видов. А ножи булатные? Кинжалы заморские, турские сабли. Короткие пищали, порох. И всего много. И дешево. Сам в кафтане новеньком, пуговицы - и боярин бы позавидовал. Сапоги мягкие, с загнутыми носками, расшитые, пояс кожаный плетеный, пряжка серебряная заморская.
Малюта удивился:
- Откуда?
- Разжился в день. Уметь надо, Григорий Лукьяныч! Хошь в пару?
- Да нет, погожу. Рано мне откупаться от службы.
- Ну как хошь! Хозяин - барин.
Вот она, Москва! Где еще так? Значит, мечты Малютины не пустопорожние. Близ царя, говорят, - близ смерти. Поглядим-посмотрим! Военному человеку смерть не страшна. Он рядом с ней спит и ест. Зато и заработок пожирнее. Так думал Малюта, когда каждый раз возвращался к себе в Стрелецкую слободу, где у одной небедной вдовицы снимал комнату.
Москва шумела и крутилась вокруг веселым бесом, правда не всегда веселым. В иные дни примолкала и лежала будто мертвая, страшась царского гнева или пришибленная слухами о надвигающихся крымчаках или грозно ощетинившихся на севере ливонцах. До Москвы каждый охоч: пограбить, пожечь да русских женок помять. Торговый люд защитникам немалую толику средств уделяет, чтоб бревна на заставах складывали, чтоб стража стрелецкая не дрыхла, а зорко следила за порядком, чтоб дорога на Коломну была исправна и приготовлено там запасов и огненного зелия для войска изрядно - по нужде. Коломна выдвинута против врага. Чуть что - туда боя-ре-воеводы скачут и сам государь и уже на месте соображают окончательно, что предпринять.
Иоанн с отрядом примчался в столицу из сельца, где он псковитянам учинил суд и расправу неизвестно за что. От пира да от плясунь отвлекли. Ну и рассерчал государь. Бешеную гонку напролет в неистовстве кричал:
- Я царь или не царь?
В город ворвался будто в захваченный приступом. Дьявол в него вселился. Крушил на пути любое препятствие, что живое, что мертвое. Пыль столбом, вопли, стоны, раздавленные тела. Только юродивый у Кремля его и задержал. Он бы и юродивого смял, но Василий пользовался у московского люда суеверной любовью. Голым зимой ходил, никакого угощения, кроме куска горбушки да вяленой дурно пахнущей рыбы, не принимал. Вериги тяжеленные от шеи до ног опутывали - и в стужу и в жару он их не снимал.
- Стой, Иоанн! Божьему испытанию будешь подвержен! - громко и внятно произнес Василий, которого многие считали глухонемым - так редко он издавал понятные звуки на родном языке.
Иоанн перекрестился и шагом направился к воротам, протянув уздечку подбежавшему Малюте. Опережать самых близких царевых слуг он быстро научился. Юродивый и в Малюту вселял суеверный ужас. Однажды он хотел подать ему милостыню, но Василий, воздев перевитые веригами руки, завопил:
- Кровь! Кровь!
Перед тем как колокол упал, едва принялись благовестить к вечерне, Василий распростерся ниц и замер так, Богом избавленный от сорвавшихся балок и кирпичей.
Чисто московское явление
I
После падения Большого колокола Иоанн на несколько дней утих в ожидании новой беды. Скверные предчувствия не покидали его. В такие дни он пытался заняться устроением державы и кадровой, по современному выражению, политикой, а также бесконечным философствованием в интимном кругу. Днем он подолгу беседовал с Курбским и Басмановым, чутко прислушиваясь к отдельным репликам священника Сильвестра из Благовещенского собора. Ближе к ночи он начинал делиться мыслями с ложничим Алексеем Адашевым. В разное другое время он говорил с князем Владимиром Воротынским, князем Александром Горбатым-Суздальским, одной крови с Шуйскими, братьями князьями Оболенскими-Серебряными, боярином Василием и воеводой Петром, боярином и воеводой Иваном Шереметевым и окольничим Федором. Князь Димитрий Курлятев был эхом Сильвестра. Однако эти люди еще не вошли в полную силу. Иоанн к ним приглядывался в тихие минуты и советовался, когда не знал, как поступить, а ярость и гордость не подсказывали и не понуждали его к какому-то деянию.
Малюта смотрел на роящихся вокруг царя искателей милостей с усмешкой. Он давно понял, что эти рыбы плавают только в спокойной воде, а как грянет буря, царь обратится к другим, умеющим не рассуждать, но действовать в обстоятельствах, при которых умники теряются. Когда царь грешит - тут им не место, а жизнь - грешна. Чтобы жить, приходится грешить. Иначе затопчут, забьют, отбросят в сторону, сомнут. Знатностью рода Малюта не мог похвастать, но унижения переживал трудно. Ничем он прочих не хуже. И воинскую службу знает. Что толку в болтовне?! Вечером однажды он слышал, как Алешка Адашев говорил поучающе и важно царю:
- Не серчай на меня, пресветлый государь, за слово правды. Жизнь и ближайшие события заставят тебя взяться за дела державные основательно. Никогда страна, врученная тебе Богом, хуже не управлялась, как в твое отсутствие князьями Глинскими. Они твои дальние родичи и не ведают, что творят. Они не понимают, что слава твоя, пресветлый государь, и счастье твое нераздельны с величием и довольством народа, властителем которого ты являешься. Как государю смеяться и радоваться, коли вокруг раздаются одни стоны?!
- Врешь, Алешка! Мужики да бабы по целым дням гуляют-расхаживают, а морды сытые и довольные. Откуда? - слабо сопротивлялся Иоанн, которого ежедневные наставления раздражали все чаще.