IV
Малюта сразу почуял новое влияние. Он сообразил, что Иоанн ищет не просто удовлетворения собственных прихотей и своей выгоды, как он ее понимал на то мгновение, но и уважения, и сочувствия, и даже любви. Попробовал бы кто-нибудь ему перечить после гибели князя Андрея Шуйского! Заплатил бы жизнью за дерзость. А какой силой располагала Анастасия? Не угодила бы телом и нравом - постригли бы и в монастырь на Белоозеро, а то и поглубже, как великую княгиню московскую жену Василия III Соломониду Юрьевну Сабурову, предшественницу матери Иоанна. Случай на крыльце произвел двойственное впечатление: кое-кто из окружения Иоанна приуныл, иные - Курбский с Адашевым и попом Сильвестром - духом воспряли, Басманов остался равнодушным - он твердо знал: все возвращается на круги своя. А Малюте, наоборот, семейственность и подчинение Иоанна царице понравилось. Он сам человек семейственный, мечтает об уютном удобном доме, теплой супруге и веселых детишках, да чтоб в хлеву скотинка шурудилась в довольстве, чистоте и сытости, а на огородах овощи произрастали.
- Любит царь женку, - шепнул Малюта Грязному.
Тот ответил ругательством, соответствующим фамилии, которой Бог наградил. Малюта метнул в него тяжелым как ядро взглядом, но потерявший от первых успехов чувство опасности Грязной почти не обратил внимания. "Ну, теперь ты у меня в лапах, - привычно подумал Малюта. - Никуда не денешься. Моим ты будешь навек".
Поздним вечером, по поручению Басманова проверяя посты стрельцов в переходах, комнатах и внутреннем дворе Кремля, Малюта увидел, как ложничий Алешка Адашев, высокого роста, стрункий молодец, с мощно развитой мускулатурой и лицом писаной красоты - будто ожившая парсона ангела, оставив за себя постельничим угодного Иоанну дьяка Петра Михайлова, быстро прошел по коридорам к покоям царицы и что-то ее мамке Аннушке передал. Возвращаясь в опочивальню царя, он улыбнулся Малюте, хотя никаких к тому поводов не существовало. Просто Адашев находился в добром расположении духа и к несущим службу на ледяном ветру стрельцам относился по-человечески. Мягкость и сердечность Адашева поспособствует примирению супругов.
Иоанн - царь, Анастасия - царица. Отрицать сие невозможно. Однако смирять он себя не намерен. Его воля - закон, его желание должно быть исполнено всенепременно. Он самодержец. Строптивых пусть охватывает ужас при появлении царя. Неповиновение и своевольство караются казнью. Иного пути для выживания нет. Покачнись - съедят, и первыми набросятся кто близко стоит. Шуйские, Старицкие, Курбские. Он олицетворяет Российское государство. Что полезно ему, то полезно и стране. Ему худо, и стране худо. А как иначе? Вот каково было новое веяние. Вот что почуял Малюта.
Ночью Иоанн со всей ватагой прискакал в любимое сельцо Островок. Здесь он легко освобождался от пут московской жизни. Часами парился в бане, пировал да слушал песни. Местные девки-певуньи отличались не только слаженными голосами, но и пригожей женской статью. Летом в ясную и сухую погоду при свете костров он любил сидеть и смотреть на игрища, которые затевали шалуньи, поощряемые одобрительными возгласами и пригоршнями монет. Приглядев хорошенькую, он посылал за ней и в глубине благоухающей рощи брал с нежностью и чувством благодарности, которые никто, кроме Анастасии, в нем и не предполагал. В ту ночь бешеная скачка распалила его. Опередивший ватагу гонец предупредил и слуг, и поваров, и девок, чтоб встречали, как царь того заслуживал и любил. Гульба шла до рассвета, а едва забрезжило, отправился на пригорок встречать восход солнца. "Вот и я так поднимаюсь", - думал он про себя, сторожко окидывая взором толпу друзей, кучковавшихся неподалеку, будто кто-то из них мог проникнуть в сокровенные мысли.
V
Внезапно он уловил какой-то неясный шум. И опять неожиданно из-за поворота дороги, которую Иоанн предпочитал остальным - гладкая и пустынная, проступили сквозь утренний сумрак нестройные ряды людей, по облику отличавшихся от московских и окрестных жителей. Их собралось немало, наверное - до сотни, ну, может, чуть меньше. Впереди богато одетые, в середине - торговые и мелкота, а вот за ними на телегах оружие - бердыши, пищали и пики.
"Неужто опять новгородцы?!" - пронеслось у Басманова, предшествовавшего царю и рассмотревшего приближающихся раньше и подробнее Иоанна. Откуда они доведались, что царь приедет сюда? Кто их навел? Ведь загодя велено было молчать?
Иоанн замер на вершине, и первые лучи июньского нежарко оранжевого солнца окатили его высокую, пока не располневшую широкоплечую фигуру и впечатали в простор набирающего голубизну неба. Он стоял, опустив руку на эфес сабли, а второй прикрывал глаза от бившего навстречу теплого потока и являл собой изумляющее и вместе с тем грозное зрелище. Басманов кинулся к нему со словами искреннего восхищения, граничащего со священным восторгом:
- Не гневайся, великий государь! Ты олицетворяешь силу и мощь России, живи и здравствуй сто лет! Сей же час предерзких повернем вспять. - И Басманов позвал стрелецкого начальника Стогова.
- Кто такие? - обронил тихо Иоанн. - Зачем здесь?
Басманов вскочил на подведенного коня и молнией помчался вниз. За ним рванулся отряд, который обтек подошву пригорка и выехал навстречу толпе.
- Это псковские, - сказал Курбский, подъезжая к царю и спрыгивая наземь. - Ей-богу, псковские.
- Ты-то откель проведал? - спросил недовольно Иоанн.
- По повадке. Псковские мирные. Смерть за собой везут.
- Вот я их проучу! - вскричал Иоанн.
А Басманов между тем скакал назад. Бросил коня далеко и побежал, прихрамывая, к царю:
- Псковские, великий государь. Просят тебя выслушать. Челом бьют.
- Вот я их проучу! - повторил Иоанн, топнув сапогом. - Нигде покоя нет. Велено было молчать!
- Найду, великий государь, языкатого ослушника, - пообещал Басманов.
Конники плотным кольцом окружили псковичей, не позволяя никому выскользнуть наружу. На помощь охране с окраины сельца неслось видимо-невидимо верховых с обнаженными саблями. У Басманова дело было поставлено после случая с новгородцами отменно. К царю не прорваться не то что воину, но и мыши. Конники налетели вихрем и погнали псковичей в обход пригорка. Иоанн, Басманов, Курбский и прочие помчались в Островок, далеко опередив пеших, и уже ждали жалобщиков на небольшой площади возле присадистого бревенчатого дома, который крестьяне торжественно именовали дворцом.
- Поставьте вон тех пузатых, - и Иоанн ткнул рукоятью плети в первых попавшихся, - на правеж!
Впрочем, Басманов не нуждался в указаниях. Он быстро научился понимать повелителя по движению бровей и колючему взгляду. Иоанн обратил внимание, как Малюта и симпатичный ему весельчак Васюк Грязной протиснулись к месту разворачивающегося действа.
- Ах, собаки, - пробормотал Иоанн, - как падаль, так они рядом. Чует воронье, где кровью тянет.
С детства он привык придавать мыслям словесную форму. Речевой ряд помогал думать. Когда скажешь, легче сделается и сам запоминаешь, что и кому приказал. Реплики, произнесенные про себя, помогали Иоанну еще в одном: проще было с их помощью отбрасывать совестливое колеблющееся чувство.
Троих, отделенных от остальной массы, Басманов подтолкнул в сторону царя. А Малюта и Грязной, подбежав к псковичам, сбили их с ног:
- На колени!
И отборной бранью полили наивных и уже обреченных людей, которым взбрело в голову потолковать с царем. Так, почти ползком, обливаясь потом и размазывая грязь по мокрым от обидных слез лицам, псковичи преодолели короткое расстояние до крыльца, где уселся в высоком кресле Иоанн, начавший разговор сладким, почти елейным, голосом:
- Зачем пожаловали, жители славного Пскова?
Один из произвольно выбранных Басмановым делегатов произнес:
- Великий государь, прости нас, неразумных, что мы обеспокоили тебя, но мочи нет терпеть боль, которую наносит нам наместник князь Турунтай-Пронский! На тебя кивает, великий государь, но мы-то знаем, что ты милостив!
И пскович осторожно протянул к Иоанну руку, в которой был зажат свиток.
- Пес поганый! - воскликнул Иоанн. - В плети его! Как ты, смерд, осмелился сюда прийти, да не сам-друг, а с такими же, как и ты, безумцами и ослушниками? Кто тебе жалобу помогал писать? Зачем с оружием от самого Пскова шел? Отвечай, пес!
- От лихих людей борониться, великий государь! Прости нас, грешных. Выслушай, милостивец! Жалобу составляли всем миром. Псковичи-то, чай, грамотеи!
Малюте стало ясно, что царь не намерен разбираться в неправедных законах, установленных угодником братьев Глинских князем Турунтай-Пронским. Он видел, как злоба постепенно охватывает Иоанна. Казалось, царь сам охотно накинулся бы на просителей и посек их. Рискнув и опередив еще не высказанное желание Иоанна, Малюта, дав знак Грязному, принялся избивать псковичей, валявшихся в пыли, помогая себе острыми концами сапог, норовя угодить в лицо - в переносицу, чтобы хлынула поскорее кровь. Грязной действовал не хуже.
- Юшку им пусти! Юшку! Ай, славно! Кровью у меня умоетесь! - смеялся Иоанн.
Мрачное выражение у Курбского, с каким он наблюдал отвратительную и порочную сцену, лишь раззадоривало его немилосердного друга.
- Огня! - крикнул царь. - Огня!