* * *
Вечером, когда я писал декорации для оперы в мастерской на Пречистенке, ко мне в мастерскую пришел сторож из театра Частной оперы Мамонтова и сказал:
- Савва Иванович приказали вам, чтобы сичас в киатр приехали к ему…
Я оделся и поехал со сторожем на извозчике в Газетный переулок, где была Частная опера Мамонтова.
Войдя за кулисы сцены, услышал дивный голос итальянского тенора Децорни: шел "Трубадур".
Увидав меня, Савва Иванович взял меня под руку и повел в ложу на сцене.
- Послушайте, что же это такое? - глаза Саввы Ивановича улыбались. - Что же это, Врубель - это же черт знает что такое. Вы видели его картины, которые он привез сегодня ко мне в мастерскую?.. Видели?
- Видел, - говорю.
- Что же это такое?.. Ужас! Я ничего подобного не видал никогда. И представьте, я ему говорю: "Я не понимаю, что за живопись и живопись ли это". А он мне: "Как, - говорит, - я рад. Если бы вы понимали и вам бы нравилось, мне было бы очень тяжело…" Подумайте, что же это такое?.. В это время ко мне приехал городской голова Рукавишников. Вошел в мастерскую, тоже увидел эти картины и говорит мне: "Что это такое у вас?.. Что за странные картины, жуть берет… Я, - говорит, - знаете ли, даже, признаться, забыл, зачем к вам приехал…" Подумайте!.. Я ему говорю: "Это так - проба красок, еще не кончено…"
Я не мог удержаться и рассмеялся. У Саввы Ивановича глаза тоже смеялись.
- Что же, Костенька, вы смеетесь? Странный, странный человек. Знаю: он очень образован, кончил два факультета в Петербурге с золотыми медалями, а вот, к слову, - не говорите только, - он спросил у меня пятьсот рублей, - на расходы…
- Ну и что же? - сказал я и опять рассмеялся. - Деньги он отдаст. Врубель - человек благородный и большой художник. И вы, Савва Иванович, будете скоро так же говорить.
Савва Иванович серьезно посмотрел мне в глаза и сказал:
- Вот что. Вы поезжайте, найдите Врубеля и тащите его в театр, мы поедем после ужинать. Надо достать Антона. Поедут и итальянцы, Бевиньяни, Падилла, Дюран, Салина. А Врубель говорит по-итальянски, как итальянец…
* * *
В ресторане "Эрмитаж" Мамонтов предложил Врубелю пригласить и его знакомых из цирка. Врубель задумался, сказав, что они могут не поехать.
- Я попрошу Децорни поехать со мной. Кстати, его фамилия такая же, как и моих друзей.
Оказалось, правда, что приятели Врубеля были дальние родственники певца. Вскоре открылась дверь, и вошла наездница цирка, ее муж, Врубель и Децорни. Наездница была обычно одета, очень пестро. Сев за стол, итальянцы весело разговорились.
Мамонтов сказал мне:
- До чего у Врубеля верно взяты глаза этой женщины и ее особенный цвет!
- Ну вот, - сказал я, - видите.
Врубель распоряжался, заказывая ужин, убеждал Мамонтова, что знает, какое взять вино для итальянцев, и пошел с метрдотелем на кухню заказывать макароны - обязательно такие, какие приготовляют в Риме.
* * *
Дорогой, когда мы ехали с Врубелем ко мне на Долгоруковскую улицу после ужина с итальянцами, Врубель сказал мне:
- Она, эта наездница, бедной семьи, но она хорошего рода. Ты не думай, что я питаю к ней какие-нибудь чувства как к женщине. Нет…
- Это я понимаю…
- Понимаешь? Да. Это мало кто поймет…
Почему-то Врубель мне был чрезвычайно приятен, и я поклонялся его таланту. Когда он писал на холсте или на бумаге, мне казалось, что это какой-то жонглер показывает фокусы. Держа как бы боком в руке кисть, он своей железной рукой в разных местах жестко наносил линии. Эти оборванные линии, соединяясь постепенно одна с другой, давали четкий образ его создания. Чрезвычайно сложные формы: часть шлема, а внизу латы ног, сбоку у глаз - орнамент невиданной изящной формы, канделябры… - и вот я уже вижу Дон Жуана и Каменного Гостя. Как выразительны - рука, держащая канделябр, и каменная тяжесть страшного гостя!..
- Как же это ты, словно по памяти пишешь? - спросил я Врубеля.
- Да. Я вижу это перед собой и рисую как бы с натуры, - ответил мне Врубель. - Надо видеть по-своему и надо уметь это нарисовать. Не срисовать, а нарисовать, создать форму… Это трудно.
* * *
Вскоре художники в Москве увидели произведения Врубеля, и все рассердились. Врубель много работал: он исполнил для издания Кушнерева иллюстрации к Лермонтову, к "Демону". Вот они-то и рассердили всех.
Почему эти прекрасные произведения, эти иллюстрации, не понравились - неизвестно. Но Савва Иванович уже обожал дарование Врубеля и с глубоким интересом следил за его работой, когда тот в его мастерской писал "Демона". Врубель постоянно менял всю композицию, фантазии его не было конца. Орнаменты особой формы: сегодня крылья кондора, а уж к вечеру стилизованные цветы невиданных форм и цветов. Вдруг потом все переписывалось в других формах и в другой композиции.
* * *
Я как-то показал приехавшему ко мне в мастерскую Павлу Михайловичу Третьякову рисунки - иллюстрации Врубеля к "Демону" - и прекрасный эскиз, сделанный Врубелем в театральной зале, тот, который находится, - пожертвованный мною, - в Третьяковской галерее в Москве и сейчас.
Долго смотрел Павел Михайлович рисунки Врубеля и тоже сказал мне, что это странное искусство и он не понимает его.
Когда приехал Врубель, я рассказал, что был Третьяков и чтó тот сказал о его работах.
- Вот и отлично! - заметил весело Врубель. - Хотя рисунки мои очень ординарны, за исключением "Тамара в гробу".
* * *
Однажды летом в Абрамцеве, в имении Саввы Ивановича, где гостили И. Е. Репин и Поленов, вечером за чайным столом Репин зарисовал в альбом карандашом жену Саввы Ивановича, Елизавету Григорьевну.
Врубель посмотрел на рисунок, неожиданно сказал Репину:
- А вы, Илья Ефимович, рисовать не умеете.
- Да? Что ж, все может быть… - отвечал Репин.
Савва Иванович позвал меня и Серова на террасу и обиженно сказал:
- Это же черт знает что такое! Уймите же вы его хоть немного!
Я, смеясь, сказал:
- Это невозможно.
- Неверно, - заметил Серов, - Репин умеет рисовать.
Он тоже обиделся за Репина.
* * *
Во время работ по подготовке Нижегородской выставки министр Витте просил Савву Ивановича Мамонтова украсить выставку и показывал ему проект павильона искусств живописи. Савва Иванович посоветовал Витте сделать два больших панно над входами в павильоны, и эскизы поручили исполнить Врубелю.
Когда эскизы были сделаны Врубелем - "Микула Селянович" и "Царевна Греза", - то Витте показал их Государю. Государь долго смотрел, похвалил и одобрил эскизы Врубеля.
Огромные панно в 20 метров длиной Врубель написал сам. Но петербургская Академия Художеств взволновалась, и когда панно появились на фасаде павильона, то приехала от Академии комиссия - Владимир Маковский, Беклемишев, Киселев и еще передвижники, во главе с вице-президентом Академии Иваном Ивановичем Толстым, - и постановили: "Панно снять как нехудожественные". Вышел скандал. Постановление против высочайшего одобрения.
Савва Иванович Мамонтов вне выставки, за оградой, построил большой деревянный зал, где панно эти были выставлены.
* * *
Когда Врубель был болен и находился в больнице, в Академии Художеств открылась выставка Дягилева. На открытии присутствовал Государь. Увидав картину Врубеля "Сирень", Государь сказал:
- Как это красиво. Мне нравится.
Вел. кн. Владимир Александрович, стоявший рядом, горячо протестуя, возражал:
- Что это такое? Это же декадентство…
- Нет, мне нравится, - говорил Государь. - Кто автор этой картины?
- Врубель, - ответили Государю.
- Врубель?.. Врубель?.. - Государь задумался, вспоминая.
И, обернувшись к свите и увидав графа Толстого, вице-президента Академии Художеств, сказал:
- Граф Иван Иванович, ведь это тот, которого казнили в Нижнем?..