"Как странно…" - подумал я. Врубель держал в руках ее небольшой чемодан.
Когда мы вышли на улицу, ее муж закутал себе шею толстым красным шарфом.
- Мы идем к ним, тут рядом, - сказал нам Врубель.
Серов стал прощаться. Врубель его остановил и сказал:
- Видите, какая женщина?
- Ничего особенного… - сказал, мигая, Серов.
И ушел.
На Третьей Мещанской улице, пройдя грязный двор, мы поднялись в бедную квартиру во втором этаже темного деревянного дома. Дверь открыл ключом муж артистки. Она зажгла лампу. В первой комнате на полу я увидел матрац, смятые одеяла, а на диване - прислоненное к стене большое полотно. На нем была написана она. Маленький коралловый рот, черные волосы и поразительный цвет белого тела. Голова ее была в три раза больше натуры, и огромные глаза, загадочно блестя, смотрели на меня. Она подошла ко мне, сказала по-русски: "Господин" - и помогла снять пальто. В другой комнате она приготовила на спиртовке кофе и поставила на стол колбасу, хлеб, сардинки. Ее муж, сидя на большой постели, снял сапоги и кофту и остался в одной фуфайке. Он тоже хлопотал у стола, ставил тарелки, вино, водку.
- Господин, - сказала она, - водка, водка хорош. Закуска… Меня любить, пожалуйста… Она, Мишель, меня любить…
Она наливала водку в рюмки и пила маленькими глоточками.
Я увидал, что в ней есть какая-то особенная красота. Ее муж, Врубель и она ели и не переставая говорили по-итальянски. Разговор шел про дела цирка. И муж показывал, быстро поднимая руки, что кто-то там, в цирке, делает трюки не так, как надо. Он передразнивал кого-то. И они смеялись до упаду.
"В чем дело?" - думал я.
- Мишель, - сказала она, показав на меня, - господин не кушай… - И налила мне вина.
- Это другие люди… - сказал я Врубелю.
- Да. Они отличные артисты. Я приехал с ними, с цирком. Я ее пишу.
Он позвал меня в первую комнату и показал другой холст, где была написана она, - поразительной красоты формы, невиданной и странной. Ее глаза, несколько раз переписанные и передвинутые рисунком, повторялись в разных поворотах, глядели на меня с холста, и я начинал поддаваться их магии. Она была написана выразительней и живей, чем была в натуре…
Уходя, я видел, что Врубель поправил жиденький матрас и подушку на полу в первой комнате, где он спал.
На другой день Врубель приехал ко мне в мастерскую на Долгоруковскую улицу.
* * *
Я познакомился с Врубелем в Полтавской губернии у Тефановских, где он был одно время гувернером их маленького сына. Мы как-то разговорились, подружились и с тех пор говорили друг другу "ты".
- Послушай, Миша, - сказал я ему, - оставайся здесь, у меня, мастерская большая, в чем дело.
Он согласился.
Пришел Серов, его мастерская была рядом с моей. Он пригласил Врубеля к себе, чтобы показать свои работы. Врубель ничего не сказал.
А к вечеру ко мне привезли на извозчиках холсты Врубеля. Это была совсем другая, невиданная живопись, скорей рисунок, покрытый особенными цветами. Серов смотрел в изумлении и сказал Врубелю, что он как-то не совсем понимает, несмотря на строгость форм.
- Да, конечно, - сказал Врубель, - не понимаете. Но, может быть, потом поймете…
И после этого Серов сказал мне:
- Знаешь, Константин, после того как я увидел холсты Врубеля, эту умышленную четкость форм, мои работы мне показались какими-то бледными, гладкими, как мыло… Послушай, какой это особенный барин… Что такое? Странно…
К вечеру мы - я, Серов и Врубель - поехали обедать в "Эрмитаж". Врубель долго одевался, повязывал галстук, причесывался, надушил платок, надел фрак и тщательно оправил рукава рубашки.
В "Эрмитаже", заказывая обед, он говорил с метрдотелем почему-то по-немецки.
- Зачем это ты, Миша, - спрашиваю, - по-немецки с ним говоришь? Он же знает русский язык.
- Он знает, но ему приятно поговорить на родном языке, - сказал просто Врубель.
Врубель ел красиво. В какой-то особенной форме был этот изящный, гладко причесанный, нарядный человек.
- Гувернер!.. - сказал мне Серов. - Посмотри, какой франт. Да, брат, мы с тобой утюги…
Глядя на Врубеля, на его светлые волосы, желтоватые глаза, на его сдержанную скромность, я почему-то подумал: "Это Моцарт" - и сказал это Серову.
- А знаешь, похож, верно, - сказал мне Валентин Александрович. - Это какой-то особенный человек.
За обедом Врубель увлеченно говорил, какое вино когда надо пить и что он очень любит бутылки, особенно из-под шампанского. На них бывают удивительные ярлыки. Бутылка "Мума", ведь это красота. Как она сделана…
Выходя из ресторана, Врубель загляделся на стоящих перед подъездом лошадей…
- Как хороши эти лихачи! - сказал Михаил Александрович. - Это Москва, особая красота! Ехать на лихаче - какая прелесть.
Перед сном Врубель надел пижаму и, потушив свечу, заснул.
В углу моей мастерской горела лампада. Мне видно было, как с холста Врубеля в сумерках мастерской таинственно, мягко улыбаясь, смотрела красавица-итальянка, наездница цирка…
* * *
Утром, пока Врубель брился, одевался и причесывался, я приготовил чай.
Солнце. Опять стаял снег.
Я люблю это переходное время - ноябрь. В окно виден потемневший сад, осеннее солнце освещает забор и ветки бузины. За садом видна церковь Св. Пантелеймона. Летят желтые тучи с синими краями. Мне всегда хочется поехать в деревню: там мои приятели, охотники-крестьяне.
- Хочешь, поедем в деревню? - спросил я Врубеля.
- Ну, нет… - ответил Михаил Александрович, - деревню я и летом не люблю, а теперь это удручающая тоска, мрак. Охоты я не знаю и не понимаю. А в деревне… избы… люди ругаются… Я совершенно не могу и не знаю, о чем говорить с мужиками. Я люблю город и люблю, по правде, Италию - Рим, где бы я хотел всегда жить. Какое было там искусство! Венеция, Рим, Флоренция… Я долго жил в Италии…
"Как странно, - подумал я, - а я так люблю деревню русскую, и когда был за границей, то каждую ночь видел во сне Россию, поля, облака, рожь, коноплю, лес…"
* * *
Мы едем с Врубелем к Савве Ивановичу Мамонтову. По дороге Врубель сказал мне, что он в первый раз живет в Москве, уже почти месяц. Он жил и учился в Петербурге.
- Я очень любил Академию Художеств, - говорил Врубель, - там есть замечательный художник - профессор Чистяков. Он умеет рисовать, он понимает, но не может достигнуть и сделать так, как понимает…
Савва Иванович Мамонтов радостно встретил Врубеля и предложил ему написать занавес для театра Частной оперы. Говорил, что приезжают Мазини и Ван Занд - итальянская опера. Звал вечером на спектакль.
- Приходите сегодня, поет Падилла, "Дон Жуан" Моцарта. Падилла - какое обаяние! А ему уже шестьдесят лет.
Врубель и Мамонтов сразу заговорили по-итальянски, вспоминая Италию. Савва Иванович восхищался:
- А вот, знаете, - сказал он, - Васнецов и Костенька, - он показал на меня, - заставили меня полюбить и русскую оперу. Началось со "Снегурочки" Римского-Корсакова. Я сознаюсь: раньше не понимал русской оперы.
За завтраком все время говорили про Италию, о театре - какие оперы ставить. Врубель предлагал "Орфея" Глюка.
После завтрака мы пошли в большую прекрасную мастерскую Саввы Ивановича, которая была в его доме на Садовой.
- Вот вам мастерская, - сказал Савва Иванович Врубелю, - работайте здесь. Вот он не хочет, - показал Савва Иванович на меня, - редко здесь работает. У него и у Антона (так прозван был Серов) там где-то своя нора…
Савва Иванович отдернул тяжелый полог, где в нише стояла статуя Антокольского "Христос", и вопросительно посмотрел на Врубеля.
Врубель как-то равнодушно сказал:
- Это в натуральный рост человека, видно, руки сформованы с натурщика. Как-то неприятно смотреть, это не скульптура…
Савва Иванович удивленно взглянул на меня и спросил Врубеля:
- Вам не нравится?
- Нет, - ответил Врубель. - Это что-то другое - не скульптура, не искусство.
Савва Иванович еще больше удивился и сказал:
- А всем нравится.
- Вот и плохо, - заметил Врубель, - что всем…
К Савве Ивановичу кто-то приехал по делу. Расставаясь с нами, он сказал Врубелю:
- Вы приезжайте ко мне всегда, берите мастерскую и работайте. Мне говорил Прахов - ваши работы в Киеве, в Кирилловском соборе, - прекрасны.
Дорогой Врубель сказал мне:
- Я буду писать в мастерской у него большой холст. Я буду писать Демона.
На другой день Врубель перевез свои холсты к Савве Ивановичу.