С лучом
Тоскливо проходят осенние дни в деревне. Уж конец октября, давно померкли летние ясные зори, короче стал день, рано наступали грустные осенние сумерки. Тихо спит обнаженный сад, и темные леса стоят в задумчивой мгле. Хмуро, уныло ждет природа зимы.
Но друзья мои, охотники, приехав в мой деревенский дом, не унывают. Настроение у них полно надежд, они веселы и бодры. Разговоры про охоту полны особенных впечатлений. Наступает ночь. В доме тепло. Приятели мои, охотники, сняли высокие сапоги, куртки, сидят за большим столом, где уютно горит лампа, и пьют бесконечно чай.
- Уж поздняя осень, - говорит охотник Караулов. - Все улетело в теплые края: дупеля, бекасы, утки, гуси…
- Утки еще держатся, - сказал охотник-крестьянин Герасим, - снегу еще не было.
- Место здесь такое у него, - сказал приятель мой, Павел Александрович, - что всегда охота есть. Тетерева, глухари, куропатки, зайцы, лисицы, лоси-звери есть.
- Верно, - подтвердил Герасим, - тут охота завсегда, когда хошь, хоть вот теперь, сейчас.
- Теперь, ночью-то? - сомневался приятель Василий Сергеевич Кузнецов.
- Верно говорю я, - сказал Герасим, - теперь ночь темная, самая настоящая охота, ехать в лодке с лучом, с острогой.
- Верно, - говорят охотники, - молодец ты, Герасим, ехать с острогой на рыбу - замечательно.
- Замечательно, - подтвердил Василий Сергеевич, - только перевернет челн, купаться что-то не хочется, неприятно, вода холодная. И утопиться можно.
- Бывает, - говорю я, - водяной шутит.
- Вот я терпеть не могу этих разных штук, водяных, лесовых, домовых, благодарю вас, довольно их было.
- Герасим Дементьевич, - предлагает Павел Александрович, - давай поедем, правда, лучить рыбу. Ночь тихая. Как бы достать смолья?
- Ладно, - согласился Герасим, - сейчас пойду, попытаю достать у рыбака Константина. У него всегда смолье есть, и челны у него возьмем. Наш тоже.
- Я не еду, - сказал Василий Сергеевич.
- Поедем, - зовут приятели Василия Сергеевича, - ну, чего боишься!
- Ничего не боюсь, а у меня ревматизм, в воду попадешь, ноги раздует.
Герасим ушел, а мы собирались, надевали длинные сапоги и уговорили ехать лучить рыбу и Василия Сергеевича.
Зажгли фонарь. Выйдя из дома на крыльцо, увидели, ночь была темная. Тихо. Идем краем леса. Пахнет землей и сыростью осени. С горки, видим, освещается противоположный берег реки, лес. А внизу Герасим и рыбак Константин зажгли смолье, положенное на "козу", железную решетку, прибитую на носу челна. Ярко горит смолье. Садимся в челны. Берем остроги. Дым от смолья попадает в нос, летят искры. С Василием Сергеевичем садится Герасим. Тихо отчаливают челны, освещая воду реки. Я вижу дно, песок, водоросли, стайку пескарей, потом мутная вода. Это глубина реки. У самого берега вижу освещенную светлую рыбу, опускаю в воду острогу, ударяю рыбу.
- Есть! - сказал рыбак Константин, правящий сзади челном. Крупный линь вертелся на остроге.
Опять едем у берега обрыва, наверху большой лес седыми елями спускается к реке. Темные, огромные тени ложатся от нас по песчаному обрыву. Они, как страшные великаны, повторяют наши движения. Впереди, у другого берега, я вижу: у Павла Александровича на остроге бьется большая рыба.
- Ишь, здорову щучину заколол, - сказал рыбак Константин.
На песке, на дне реки, я вижу большой, как бы белый крюк. Ударил острогой, и вынимаю темного налима, и слышу, сверху обрыва кто-то говорит: "Ишь, рыбину заколол! Им косу не переехать, перевернет".
- Это кто там говорит? - спросил Василий Сергеевич. - Какую косу?
- Какую косу? - передразнили его сверху из тьмы. - Узнаешь какую, погоди!
- А вы кто там такие?
- Мы-то? Черти лесные, ха-ха-ха-ха!
"Ха-ха-ха-ха", - разнесло эхо по лесу.
- Слышите, это что там за голубчики? - беспокоился Василий Сергеевич.
- Эй, кто вы?! - крикнул я.
- Лесовые, - ответили с обрыва.
- Хорошо, только не мешайте нам!
- Ладно! Сами утопитесь.
- Оттолкнись, Василий Сергеевич, от берега, - сказал Герасим.
Тот сильно стукнул острогой к берегу. Вдруг с быстрым всплеском у берега взвилась огромная рыба, острога дернулась вбок, вырвалась из рук Василия Сергеевича и пропала в воде. Челн зашатался, посыпалось смолье и зашипело, упав в воду.
- Ого-го! - кричали сверху.
Василий Сергеевич стоял в воде по колено. Герасим тянул челн к берегу. Дальше по реке я увидел, как по поверхности воды плыла стоймя палка остроги, погружаясь в воду.
- Вот вам, доехали, - сказал Василий Сергеевич, - благодарю вас.
Мне видно было, как острога пристала к берегу и остановилась.
- Сейчас, - говорит тихо Герасим, - постой, сейчас зажгу, - и чиркает спичкой. - Эка тьмища; ух, велика рыбина.
Зажигает щепку смолья и кладет на "козу".
Я подъезжаю к нему.
- Дайте смольеца, - говорит тихо Герасим, - эва, рыбина-то какая - не ушла бы. Поедем, Василий Сергеевич, скорей, она у того берега, видать острогу-то.
- Поезжайте, - говорит Василий Сергеевич, - а с меня будет. Руку дернуло, чисто черт.
- Черт! - крикнул наверху кто-то…
И крутом эхо повторило: "Черт - черт - черт…"
Тихо переплывая реку рядом со мной, Герасим шепотом сказал: "Почто чертыхаться, на воде-то неловко". И, подплывая к берегу, где была видна острога, он с силой бросил свою острогу в воду и крикнул: "Есть! Не уйдешь, бей, Лесеич!"
Я ударил у берега в рыбу. Герасим бросился из челна и схватил остроги, вытягивая рыбу на берег.
- Не уйдешь, наша, - говорил Герасим.
"Наша, наша", - отвечало в лесу эхо.
Таща рыбу на берег, Герасим упал, держа огромную щуку.
- Более пуда, - сказал он, таща щуку дальше на берег.
- Эку рыбину сшибли, - сказал, подходя, молодой парень.
- Ты чего тут, Серега? - спросил Герасим.
- В ночном пасем, тепло ноне, - ответил пастух.
- Это ты орал наверху? - спросил я.
- Не, не я, я так сказал, а тут завсегда крутом орет, ты ему слово, а он тебе десять. Место такое. Чертовое. Тут кажет. Нечисто место.
Я поехал за Василием Сергеевичем на другой берег.
- Молодец, - говорю я, - Вася! Щучину ты сшиб больше пуда. Садись, едем.
- Ну и местечко здесь у вас, - сказал приятель. - Я ведь слышу, нечистое место, говорят.
Увидав огромную щуку, Василий Сергеевич расхрабрился:
- Хорошо, что острогу-то выпустил, а то бы сорвалась. Ну, потащим домой.
- Семен-то, Баторин, - сказал пастух, - этку рыбину заострожил да домой-то и нес ночью, на спине, а принес в избу, бросил, ан, глядит, - бревно, вот оно. Тута это место, - сказал Серега, - тут завсегда кажет.
- Что кажет? - спросил Василий Сергевич.
- Кажет; да вот высунет морду из воды, вон это место, у леса, и начнет укать, теперь нету, а вот месяц когда, все укать зачнет, а девка по берегу бегает и кричит: "Мое, мое, мое, мое…"
- Хороша же у вас тут местность! - сказал Василий Сергеевич. - Вся охота с лешими перепутана.
Герасим, продев в жабры щуки веревку, привязал ее к шесту остроги, и, сказав: "Берите" - и подняв оба конца, положили шест на плечи, чтоб нести щуку. Она висела посредине, хвост ее касался земли. Щука была велика.
- Вот, Василь Сергеич, какая тебе удача, - сказал Герасим, - это что, я эдаких-то щук не видал. Это надо справлять охоту такую, а ты все серчаешь.
- Не ударь я ее сильно, ушла бы, - оживился Василий Сергеевич, - гляжу под берег, думаю, бревно, и двинул в бревно-то, отъехать хотел, а она как ахнет, я думал - прощай. Господи, помилуй. В воду и спрыгнул.
- Ты сказал "черт", - подтвердил пастух, - я слыхал. На воде-то чертыхаться - утопит. Вон Гришка, мельников сын, засыпал ночью зерно да чертыхнулся, а его оттуда, из-за жернова, за волосья да в омут, - вытащили, всего в бодягу завертело. Будя, боле чертыхаться - бросил. А Васька Гвоздев месяц матерно обругал, так вот у него на носу лепеха выросла, все девки от него прочь.
Василий Сергеевич увез щуку в Москву, снял себя с ней на фотографии. Приготовил ее разварную. Много было друзей: актеры, актрисы. Василий Сергеевич рассказывал: когда он ее ударил острогой, то в лесу черти лесовые закричали все и в ладоши захлопали.
- Почему же, Вася, собственно, в чем же дело? - спросил его артист Клинов, который готовил отварную щуку. - Чему лесовые черти рады были, чему?
- Хорошо не знаю, - ответил Василий Сергеевич, - но говорят, что она, щука эта, - оборотень. Я ведь в бревно острогой ударил. Чтоб от берега отплыть.
- Так вот в чем дело, - сказали гости-актеры, - теперь все понятно, какая дура, ей бы бревном оставаться, а теперь мы ее съедим.