* * *
Герасим, закусив, оделся. Он и Козаков вынули из мешков большую кучу свернутых веревок с привязанными к ним лоскутами красного кумача. Взвалив их на плечи и захватив ружья, Герасим сказал:
- Ну, теперь, значит, мы придем сюда в полночь.
И оба ушли. Видно было в окно, как они выехали на розвальнях со двора и, проехав мост, завернули в лес.
Часа в два ночи залаяла собака, и в дом вошли Герасим и Козаков.
- Ну, пора вставать, - сказал Герасим, - самовар сейчас подогреем, погода хороша, тихо.
- Что же, волков видел? - спросил Коля Курин.
- Волков-то? - засмеялся Герасим. - Как же, и-их сколько. Глаза прямо горят…
- Да неужели?.. - удивился Коля, - глаза горят… вот так штука.
- Что ты, Николай Васильевич, нешто их ночью увидишь?..
Когда мы пили чай, услышали - снова залаяла собака, и на крыльце послышались шаги. В дом вошли крестьяне, поздоровались с нами. Им всем налили по стакану вина и дали капусты, колбасы, калачей. Они сели у стола на лавках и пили чай. Герасим угощал их, посмеивался и был как начальник.
Это были загонщики - облава.
Павел Александрович написал на бумажках номера: "1", "2" и т. д., завернул их в трубочку, Герасим положил их в шапку, встряхнул и поднес нам. Мы вынимали бумажки; мне попал пятый номер.
Долго мы шли на лыжах по лесу. Пройдя оврагом, поднялись к горке. Едва светало. Лес был осиновый, крупный, по буграм заросль. С ветвей падал снег.
Герасим остановился и вынул из мешка белые балахоны с рукавами. Мы их надели и тихо пошли за ним на лыжах. Герасим приставил палец ко рту. Справа я увидел на снегу в кустах красный кусок кумачу, подальше другой. Недалеко он остановил меня и с другими пошел дальше.
Стою и смотрю: сугробы, глубокий снег, чаща. Вдруг далеко передо мной, в лесу, раздался крик: "А-а-а, э-э-э, уа-ы-ы-ы… у-у-у… э-э-э…" Кричал загон, и стучали палками. Слева раздался выстрел. Вдруг вижу - недалеко передо мной стоит большая серая собака, держит морду вниз, к снегу, и два круглых глаза смотрят на меня пристально. Цвет волка такой же, как стволы осин. "Ах, ты, - думаю, - волк, ты не хочешь жить с человеком…"
- Волк, - говорю, - лесная ты собака…
Волк стоял как вкопанный, как видение.
- Беги ты! - крикнул я.
Он сразу прыгнул высоко вбок, в сугробах вильнул сильной спиной, взвился у красной тряпки и перемахнул через бечевку.
Слева раздались частые выстрелы. Крики загона смолкали.
- Схо-ди-и-и-и… - кричал Герасим.
Убитые волки лежали в снегу. Их было три. Подойти я не мог, так ужасен был от них запах. Далеко слышно было в предутренней заре, где-то далеко, в деревне, выли и лаяли собаки. Павел Александрович убил двух волков, Козаков одного, а Василий Сергеевич убил зайца.
* * *
Едучи со мной на розвальнях, Герасим, смеясь, сказал мне:
- А ты, Лисеич, что-то сплутовал… Пропустил волка. Я кады тетиву сбирал, то видел - он был около тебя. Что-то ты согрешил?
- Смотри-ка, - говорю я Герасиму, - что это? Смотри - у дома лесника народ… солдаты.
- Да, - сказал Герасим, всмотревшись, - и впрямь. Чего это?
Подъезжая к воротам дома лесника, мы увидели: толпится народ. Наши убитые волки лежат в снегу перед окнами дома. Стоят урядник и двое солдат.
Когда мы вошли в горницу, я увидел за столом старика - белого как лунь, со стриженными бобриком волосами. Исправник. Большой и полный. Стояли урядник и солдаты в черных шинелях. На скамейке сидели два молодых парня, бледные, подавленные, опустив голову. Руки их были прикованы цепью одна к другой.
- Охотники! - сказал исправник, когда мы вошли. - Очень приятно. Из Москвы? Я тоже в молодости баловал охотой. Волков пристрельнули, поздравляю. А вот мы вам тут беспокойство сделали, да… Ваши-то волки что, а вот эти-то молодцы позверее их будут. Вот эти два дурака. Убили няньку-старуху. Шесть гривен денег взяли. Ах, дураки, стервецы!
Исправник выпил чай и, отодвинув стакан, стал что-то писать.
На кухне увидел сестру лесничего. Она плакала.
- Что вы, Маша, вы знаете их?
- Нет. Это нездешние… Как же жалко старуху… Няня была у священника…
- Веди! - крикнул исправник.
Звякнули шашки у солдат, и два парня, оба наклонив головы, вышли из горницы лесничего. От ворот двинулись подводы, окруженные солдатами.
* * *
- Где же брат? - спросил я Машу про лесника.
- Уехал с ними, деньги повез. Эти самые-то, которые ходили тут… Третьего не поймали.
- Тяжелая история, - говорю я.
- Да… Это тоже волки… - сказала Маша. - Только те лучше. Ночью я вот сижу тут, мне и видно: месяц светит. Придет волк и сидит у ворот, вот тут. Красивый, глаза так красным огнем горят. Я ему в подворотню-то вынесу, брошу поесть. Он меня знает. Большой. Вы его не убьете… Я ему в окно погрожу пальцем, слушается - уйдет…
* * *
Павел Александрович готовился ехать ночью, при луне, на охоту с поросенком. Делал репетицию, испытание поросенка - как он кричит. Вертел ему хвост, и так вертел, что поросенок орал прямо благим матом. Так орал - что его вытащили на двор. Лошадь, стоявшая у ворот, услыхав поросячий ор, бросилась во всю прыть к реке и опрокинула сани.
- Никак нельзя, - сказал Герасим, - это что ж такое? Поросенок орет, чисто зверь какой.
- Ты, должно быть, ему хвост сломал, - сказал Василий Сергеевич. - Орет - остановить нельзя.
- Нет, я ему чуть-чуть повернул хвост, - удивлялся Павел Александрович.
Наступали зимние сумерки. Из края леса показался круглый месяц…
Михаил Александрович Врубель
Помню, однажды шли мы поздно вечером с В. А. Серовым от Саввы Ивановича Мамонтова по Садовой улице в Москве. У Сухаревой башни я остановил проезжавшего извозчика, чтобы ехать на Долгоруковскую улицу, где мы жили с Серовым в своих мастерских.
Проходивший мимо невысокого роста господин остановился и окликнул меня:
- Константин!
Воротник его пальто был поднят, он был в котелке, хорошо одет. Подойдя к нему поближе, я увидел - Врубель.
- Михаил Александрович! - обрадовался я. - Ты давно здесь?
- Да уже так с месяц.
Я познакомил его с Серовым и предложил ему:
- Поедем к нам, я так рад тебя видеть…
- Нет, - сказал Врубель, - не могу сегодня. Ты дай мне адрес. А вот что лучше: я иду сейчас в цирк, пойдемте со мной. Я вам покажу замечательную женщину, красоты другого века. Оттуда… Чинквеченто… Она итальянка, я с ними приехал сюда. Вы никогда не видали такой женщины, пойдемте.
- Поздно, - говорю я. - Одиннадцать часов…
- Она выступает в конце, так что мы застанем ее номер. А потом пойдем к ним. Она - наездница…
Все это было сказано Врубелем как-то особенно убедительно.
- Ну хорошо, - согласился я.
Серов молчаливо мигал глазами. Подумал и тоже сказал:
- Пожалуй, пойдем.
Когда мы подъехали к цирку Саламонского, Врубель провел нас через подъезд артистов за кулисы цирка.
Гремела бравурная музыка, громкая, как бывает в цирках. Толпа артистов. Мимо нас несли большой ковер и какие-то огромные металлические шары. А сбоку, в отдалении, рычали в клетках львы. Врубель сказал нам:
- Подождите, я сейчас…
И ушел.
Вскоре он вернулся с очень плотным, невысокого роста человеком, с широкой шеей, лет тридцати пяти, одетым в синюю шерстяную толстую фуфайку. Брюнет, силач, итальянец с юга. Врубель познакомил нас, снова сказал:
- Подождите, я сейчас…
И вновь ушел.
- Мне очень нравится Москва, - сказал итальянец. - Но только холодно, идет уже снег. Киев теплый. Моя жена - венецианка, а я из Рима, - сказал он. - Ваш друг Врубель - замечательный художник. Я тоже был раньше художником, но… - он подвел большой палец под верхнюю губу, щелкнул ногтем и, засмеявшись, добавил: - монеты, не кормит живопись…
Врубель подошел с женщиной, одетой наездницей. Лицо ее было матово-белым, и черные волосы были зачесаны круто наверх с высокой, ровной шеи.
Врубель познакомил нас, и она просто протянула нам свои красивые руки. Она не была красавицей, но в темно-карих глазах ее была мягкая улыбка.
- Пойдемте, - сказал нам Врубель.
Мы с Серовым пошли за ним по лестнице. Усадив нас в пустую ложу, Врубель сказал:
- Сейчас ее номер, смотрите.
Сначала вышел клоун с большим кружком, обтянутым гладко бумагой. Он вспрыгнул на высокую табуретку и кричал: "Скорей, скорей". За ним на арену выехала на лошади, сидя, она - наездница.
Врубель весь был внимание и несколько раз повторил: "Смотрите, смотрите…"
Наездница встала на лошади и, стегнув ее хлыстом, быстро замелькала по кругу цирка. Клоун поднял перед собой круг. Наездница ловко прыгнула в него, прорвав бумагу, и оказалась вновь на лошади, посылая руками поцелуи публике.
- Видите? - спросил Врубель.
В прямой высокой шее наездницы, в матовом цвете тела, в открытом маленьком рте кораллового цвета было что-то детское, трогательное.
Номер наездницы был окончен, и Врубель сказал:
- Идем.
Мы подождали внизу за кулисами цирка, и вскоре к нам подошла она и могучий итальянец, который был ее мужем. Она была как-то особенно пестро одета. На шее, на черной бархатной ленте, висел круглый золотой медальон. Пальто красного цвета тесно охватывало ее тонкую талию, голубая шляпа с розовыми перьями и желтая вязаная юбка с черными оборками.