Я пошел, ну и принес грабли. Взяли грабли, глядим на корзину - не лезет. Открыли ее, а там никого, только шерсти клок - его шерсть, ушел, значит, в зем, вот ведь что…
- Так, значит, не видали?
- Нет, видали, да не поймаешь, вот ведь что… Портной-то не сказал, сказал, да опосля, хрест на мне был, - да! а с хрестом-то его нипочем не пымаешь. Я и земскому сказал, а тот шерсть глядел, приезжал, глядел и омшайник, - ну, меня, значит, простил. Говорил, что шерсть-то чудна больно, - откуда взяли, шерсть-то, не знамо, и что зверя эдакого нету.
- А плут был портной, - сказал московский охотник, - обманывал он вас.
- Да ведь как сказать, - в раздумье промолвил Глушков, - он старался, только где ж его, нечистого, пымать, это не рыба.
Глушков надел шубу и попрощался с нами.
- А как же у Гвоздева, соседа вашего, одежда другая была?.. - спросили его.
- То-то и дело, что другая.
- Чудно, - говорим мы, - а что же он вам сказал?
- Так нешто спросишь? Все-таки сосед, зазорно.
- Вот ведь, деревня-то что! - смеялся Герасим, когда ушел Глушков.
- Ты тоже колдун, Герасим, - говорю я.
Дочь Герасима, сидевшая на лавке, встала, смеясь, и сказала:
- Глушков сурьезный такой - ну, над ним этакое что-нибудь и устроют. Он задумался. Купил хорошую вороную лошадь, а на базаре у него бумажник с деньгами вытащили. Ну, и говорят ему: "Пошто лошадь вороную купил? Нехорошо к дому". Поехал на мельницу муку молоть, привез домой, глядь - мешки с картофелем. Что такое? Говорят: "Вороная лошадь!" Ну, переменил лошадь.
- Ох, сурьезный он, - говорит жена Герасима, смеясь, - его-то жена, Авдотья, она сродни соседу-то, Гвоздеву; ну, она и дала одежину на свадьбу понарядней, почище, и все тут, и сама уж не рада была. Молчит, а то он - скупой, сердитый, год ругать будет.
Отворилась дверь, и вновь вошел Глушков. Он снял шубу, перекрестился на иконы и, обратясь ко мне, сказал:
- Это теперь вот списали мой омшайник, так эта самая картина, значит, пойдет куда?
- В Москву, - говорю я, - будут смотреть те, кто любит картины глядеть.
- Так, так, - сказал Глушков, сев на лавку, - хорошо, а чего же тут глядеть? Омшайник, какое это дело, что? Кому надо глядеть-то его? Чего тут? Лучше б тебе мой дом списать. Он крашен и железом крыт. Глядел я тоже, ты списывал вон на мельнице. Старая. Какая краса в ей? Гниль. А стараешься, списываешь! Вот в Рыбинске новый собор, вот бы списал. А это что?
- Мало ль что, - говорю, - я здесь, у омшайника, напишу, как вы с портным черта ловили.
Глушков растопырил глаза и встал с лавки.
- Ну вот, - сказал он, - сделай милость, не надо. Это что? Брось! Земский увидит, осерчает. Почто, нет, не надо.
- Не буду, - говорю я.
- Вот, вот - не надо.
- Ну, не буду, - говорю, - даю слово.
- Вот, благодарю, что уважили. Мне самому это дело вспоминать неохота. Хоша страху большого не было, хорошо, что не пымали.
- А интересно бы посмотреть, - сказал московский охотник, - хорош, должно быть, омшайник.
- Чего хорошего, так, махонький, попугиват. Вот водяной на мельнице - это вот беда. Толстый, в бодяге весь, гладкий. Сидит деньги считает.
- Что ж, вы видели?
- Нет. Матрос сказывал, что в Остреево пришел, тот видал.
- Неужели вы верите, Александр Иванович? - спросил я его.
- Да ведь как сказать, - сказал Глушков в раздумье, - верь - не верь, а бывает. Толкается меж людев эта самая чертова.
Охота на волков
После Нового года, хотя день прибавился на час и солнце повернуло на лето, а зима пошла на мороз, - стужа большая, крещенские морозы, - я получил письмо от лесничего. Зовет на охоту. Волки. В Старой Сечи восемь штук, а у Грезина - шесть.
И сразу я увидел его дом у большого леса, двор за огороженным забором, кругом - никого, глухо. Хорошо у лесничего.
Читаю приятелям письмо.
- Помню я Лемешки… - говорит приятель мой, Василий Сергеевич, - там такая чащура, не пролезешь.
- А я что-то не помню, - говорю я.
- Как же, там бочаги глубокие. Еще вот он, - показал он на приятеля моего, Николая Васильевича Курина, - помните, когда мы окуней ловили, говорил, что он щекотки не боится…
- Какой щекотки? - удивился Николай Васильевич.
- Вот видите, - сказал Василий Сергеевич, - забыл. Ты же говорил, Николай, что женская щекотка тебе нипочем и на русалок тебе плевать. А там русалки живут.
- Какая ерунда. Мало ли что говорится… - сказал Коля Курин. - И какие теперь зимой, в такой мороз, русалки… Я бы с удовольствием с вами поехал. Только я не охотник. Возьму ружье… восемь волков… это, брат, разорвут в клочья…
Дали телеграмму псковичу Герасиму, что едем. День и час отъезда назначен на Ярославском вокзале. Павел Александрович Сучков приехал на вокзал с большим длинным ящиком: в нем проверчены дырья. Там сидел поросенок. Это значит - охота с поросенком…
- Что же это у тебя, Павел, - говорю я, смотря в ящик, - что-то поросенок-то велик. Это целая свинья.
- Довольно! - сказал строго Павел Александрович. - Мне шутки ваши надоели.
- Какие шутки, не надо его брать, он замерзнет дорогой.
- Оставь. Довольно. Я одеяло взял для него.
Когда утром приехали на полустанок, встретили нас возчики. Лес покрыт инеем, мороз. Раннее утро. Еще у входа на вокзал горели фонари. Так тихо… Охотники в валенках. Зашли в вокзал. Никого. Буфетчик заспанный, увидал, говорит:
- С приездом вас…
Пьем чай с пеклеванным, на дорогу выпили коньяку "три звездочки" Шустова.
- Ах, барин, - говорит буфетчик Николаю Васильевичу Курину, - я вам башлычок дам в дорогу. А то вы опять ушки отморозите…
Едем. Скрипят полозья розвальней. Едем лесом. Все запушило инеем. Желтые лучи утреннего солнца освещают верхушки елей. Внизу дорога под горку. Показалась мельница, сугробы. Она какая-то бедная, жалкая, не то, что летом. Темнели колеса мельницы среди седых обледенелых глыб. Глухо лаяла собачонка, когда мы проезжали, и слышно было, как на задней подводе, где ехал Караулов, захрюкал наш поросенок.
У дома лесничего встретили нас лесничий, жена его, сестра, Герасим и Козаков. Все рады. Самовар готов. Лежанка топится. Нигде на свете нет таких деревянных домов, с таким теплом и уютом, как в России. И нет такого сердечного, душевного приветствия. Сейчас - угощение. На стол ставят все, что есть. На кухне выпустили поросенка. Он сейчас же принялся за еду и, хрюкая, подняв мордочку, смотрел на нас.
- Велик… - сказал Герасим.
- Это - кабан! - заметил Караулов.
- Эти остроты ваши… прошу бросить, - нетерпеливо сказал Павел Александрович.
- Да ведь это чего?.. Не серчай, Пал Ликсаныч, - говорит Герасим, - здесь волки на его не пойдут, на поросенка-то эдакого. Велик… Это он орать-то будет, эдакой-то, на весь лес, и волков отгонит.
- Я один поеду с ним на охоту. Я знаю.
Хорошо за столом у лесника. В окно виден огромный лес, стеной идет вдаль. У реки, занесенный снегом, мост. У проруби воткнуты ветки елок. Кустарник по берегу. Зима… В окнах между рам на солнышке на вате цветные шерстинки.
Красавица, сестра лесника, Маша, - нарядная, наливает нам чай. А лесник, еще молодой человек, говорит, улыбаясь:
- Рад я гостям. Написал вам, значит, - волки, приезжайте, а вот тут вышло дело похуже волков. Надо ехать мне казенные деньги сдавать, а как их оставить, - показал он на жену и сестру. - Жена, сестра, мать-старуха, ребенок… Заметил я, что тут трое похаживают. Кто их знает - чего они? Как уедешь? Женщины одни - боязно. А у погоста, в десяти, не боле, верстах отсюда, с неделю, как женщину убили на дороге. Шла в Грезино. Няньку-старуху убили… Чего бы ни было, боишься… Место глухое, лесное, кругом ни души. В деревне Лемешки есть там у меня приятель, да ведь как деньги казенные доверить. Боязно. Приятель… а кто знает - деньги такое, соблазн…