* * *
Мой слуга, чеченец Ахмед, удивился, когда с него сняли костюм, который он примерял. Он думал, что ему его подарили…
Он очень огорчился, сказал мне грустно:
- Хороший город Петербург, генерал многа, начальник многа, всего многа… но гора нет… Скучно ро-о-овно… Как без гора жить…
И добавил:
- Зачем Демон? Такой человек нет Кавказ…
Василий Харитонович Белов с сердцем сказал ему:
- Чего ваш Кавказ? Ежели взять у нас в Москве Царь-пушку, да ее на гору поставить, да ах! тогда все, все вы, черкесы, что ни на есть, што скажете? А?
Мой чеченец промолчал. Но как-то сказал Василию Белову:
- Ты думаешь, моя дурак одна. А твоя тоже дурак…
* * *
Мой слуга-чеченец заскучал. Пришел он ко мне как-то утром и говорит:
- Твоя - друга моя. В полицейский участок была, начальник многа ругал меня. Пашпорт нет, кинжал не можно носить никак… никак нельзя… Пистолет нельзя, никак нэ можно. Пистолет - тюрьма сажает… Прощай, - сказал он мне, наклонив голову. - Я назад пойдет…
И я увидел слезы в его глазах.
- Пускай Кавказ меня. Твоя - моя один Аллах. Прощай, твоя друга. Твоя - вот хорош. Моя правда говорит. Пускай меня Кавказ… Скушно мне… Всего многа, Петербург харош, гора нет… Скушно… Ну што тут, нэ можно жить без гора, скушно…
Он собрался в отъезд. Я вечером провожал его на вокзал. Купил ему билет. Деньги в сумке на шнурке велел надеть на шею, под бешмет. "А то, - говорю ему, - украдут у тебя…"
Прощаясь со мной, он крепко обнял меня за шею руками, сказал:
- Прощай. Чечен не может здесь жить… Такой человек - не виноват… Прощай!
И, поцеловав меня в лоб, он заплакал…
Постом
Москва постится. Медленно и протяжно разносится по Москве колокольный звон. Уныло, вроде покаянного… Тройки уже не несутся лихо по Тверской-Ямской в загородные рестораны. Москвичи говеют. Старушка богомольная несет в руках просфору от обедни. Все как-то пристойно, сосредоточенно - Великий пост…
- Ты, Петр Гаврилыч, у кого говеешь?
- У Варфоломея, в Зарядье.
- Эка ты!.. Ну, что… Ты бы у Савватия попробовал. Вот строг. Что Варфоломей! Савватий за пост сразу берется. Спросит: "Балык ешь?" - "Ем", - говорю. - "Головизну ешь?" - "Ем", - отвечаю. "Чем водку закусываешь?" - "Разно, - говорю, - семгой, снетками, белорыбицей, кильки ревельские, ну, огурчики…" - "Это, - говорит, - не пост, а безобразие…" Строг Савватий.
- Да-с… А Варфоломей - насчет женского полу пытает: как и что? Варфоломей-то говорит - на этом самом месте вся основа существа есть и честь человеческая утверждается. Ну, и насыпет, ух, насыпет - только держись… Едешь от него, так в нутре выворачивает. Верно, все верно. Ну, и думаешь о себе: ну и сукин же я сын!..
- А меня как-то сомнение берет, - говорит Петр Гаврилыч. - Сам не знаю, что, она тебя хвостом завертывает на это самое или ты ее? Ты сюды это от ее, Иосифом Прекрасным прикинешься, а глядишь - и влип. До чего эта слабость в человеке положена, до ужаса. В удивленье потом приходишь, сам себе не веришь.
* * *
Прасковья Ивановна пьет чай с постным сахаром, морщится и вдруг заливается слезами:
- Это все она, Анфиса Петровна… Сахар-то керосином отдает. Это она накапала в сахар мне… керосину… она… Она меня возненавидела за воротник соболий. А у ней куний.
Сидящая перед ней старушка-богомолка, желтая, худая, вздыхая, говорит:
- Матушка Прасковья Иванна… а может, это Дунька ненароком, с бутылкой керосинной сахар тащила из лавки. Ведь она девка-глупыш, может, она…
- Нет, нет, - отвечает Прасковья Ивановна, - это Анфиса Петровна. Уж я знаю, матушка, что она. Она мне это самое позапрошлый год, тоже этак-то в посту… Была у меня; в лампады воды подлила. Зажжешь, а они трещат, вот трещат - спать не дают… Тогда она меня за платье голубое, шелковое, с кружевцами… Вот уж она меня тогда оглядывала. И в лампадки воды-то налила… Ну, теперь погоди. Теперь я себе шляпку на весну заказала у Ламановой. Из Парижа, по фасону. Погляжу теперь, как она завертится… Морозихе тоже нос утру… Да непременно Сергею Ликсеичу скажу, чтоб автомобиль нам завел. Буду мимо дома ее в Рогожской разъезжать да из него ей ручкой так вот любе-е-зно раскланиваться, в перчатках… Ух, грехи… Но Анфисе докажу.
* * *
Солнце весеннее. На крышах московских домов снега тают. Капель с крыш льет на мостовую. Лужи такие веселые. У Лефортова по садам грачи прилетели, гнезда вьют. А под Москвой, на проталинах, уж травка зеленеет, и высоко в небе звенит песня жаворонка. Прилетели. В булочных напекли жаворонков из сдобного хлеба. Глаза - черника вставлена. Утром на столе к чаю жаворонки у всех. Смотришь - весна. Так хорошо.
Собираются друзья мои, охотники, ехать на тягу. Уж вальдшнепа тянут - под Москвой, говорят, видали: у Останкина, в Люблине, в Листвянах, в Медведкове. Собираемся ехать на тягу, зовем приятеля, Василия Васильевича Кузнецова, а он что-то такой не в меру серьезный, так сухо нас встретил, когда мы за ним приехали.
- Отчего ты, Вася, серьезный такой? - спросил его артист Миша Клинов.
Кузнецов как-то особенно посмотрел на нас и медленно сказал, важно:
- На тягу я не еду. Я говею. Я только что сосредоточился. Поняли? Вот-с.
- Ну, ладно. А что же грехи-то собрал? Есть у тебя грехи-то, такие, зацепистые? - спрашивает его охотник Караулов.
- А что же, вы думаете, у вас только грехи. У меня тоже есть.
- Да какой у тебя, Вася, грех? - спросил его Миша Клинов.
- А как же… Я этого Юрия Сахновского, если бы мог, в кандалы заковал… На каторгу, по Владимирской гоном сослал бы… Что он мне третьего дня, в кружке, какой крендель устроил. Я - директор кружка - был дежурным старшиной. А Юрий явился в кружок в четыре ночи. Я ему говорю: "Юрий, заплати штраф". - "Хорошо", - говорит. А в штрафной книжке написал: "Вношу штраф по случаю того, что дежурный старшина Кузнецов - дурак". Хороша штучка? Как это вам нравится? Книга-то шнуровая… Она в опекунский совет идет. Все читать будут… А! Вот я и хочу спросить - как это мне его, на дуэли убить или что делать? - так как этого я простить не в состоянии…
- Ну что, Вася, - говорят ему приятели. - Это дело просто так, по пьяной лавочке… Брось, поедем на тягу…
- Не могу, - говорит Кузнецов. - Такую историю Юрий устроил, что и не знаю… А что, пожалуй, не отложить ли, правда, сегодня?..
- Конечно, отложи, - говорят ему охотники-друзья. - Ты сейчас в таком состоянии находишься… Поди, посмотри на себя в зеркало: рожа красная, рот дутый, не годится…
Вася Кузнецов подошел к зеркалу, взглянул на себя, поправил рукой волосы и, обернувшись к нам, сказал:
- Ну ладно… А куда поедем?
- Поедемте в Кузьминки или Медведково. Там у Раёва мелколесье по буграм большое, наверное тяга есть. В Медведкове мельница старая, мельник - хороший человек; отец дьякон - знакомый мой. У меня все припасено с собой: осетрина, балык, икра, копченый сиг, калачи. Хорошо, поедем.
- Да вот из-за этого Юрия, - говорит приятель Вася, - вчера я так расстроился, пришел домой, вынул из шкафа закуски и ем. Мне Ольга и говорит: "Что же это такое, ты, - говорит, - говеешь, а сам всю копченую колбасу съел…" А я и не видал, что ел. Вот ведь что делают со мной, подумайте… В такое время, не помня себя, колбасу ешь…