* * *
Едем на извозчиках в Медведково. У Крестовской заставы подряд стоят трактиры. Около извозчики, телеги, сани с дровами и бочками. Крестьяне хлопочут около. Их лохматые лошаденки жуют сено. Вечернее солнце ласково освещает заставу, трактиры и уже оттаявшую землю. Голуби, куры клюют у лошадиных морд рассыпанный овес. За заставой ровное шоссе, и у деревни Ростокино мы сворачиваем влево по проселку, в лес. В нем белыми пятнами лежат тающие снега и радостно звенят малиновки.
У отца дьякона в Медведкове в доме уютно. Цветы на окнах, занавески розовые, чисто. На столе жареные караси, пойманные им в пруду, маринованная щука.
Василий Сергеевич рассказал отцу дьякону про случай с ним в кружке. Тот ему говорит:
- Обиды большой нет. Это, - говорит, - между приятелями бывает часто. "Дурак" - это так, сгоряча. Ежели бы "подлец" записал в книжку штрафную, ну, тогда дело другое - суд. А то, что - это его отдельное мнение. Напиши ему туда же, в книжку: "сам дурак". И все тут. И чего гневаться? Гнев - это самый смертный грех есть. Вот что.
- Верно, - согласился Василий Сергеевич.
Приятели выпивали и закусывали, а потом, вечером, пошли в Раево на тягу. И отец дьякон с ними.
У бугра, где шло седое мелколесье, над которым погасали последние лучи зари, я увидел внизу сверкающую воду речки Чермянки и вспомнил, как на этой речке, в своей ранней юности, я с девочкой Татой босиком ходил по неглубокой воде, по песку и камушкам. Тата, как я был счастлив, бегая с тобой по зеленой траве берега…
"Крр… крр", - послышалось вдали. И на потухшем небе передо мной из-за леса летел вальдшнеп. "Не убивай его…" - как будто в моей душе сказала Тата. И аравийский гость пролетел, коркая, надо мной. Я далеко проводил его взглядом, и, когда он скрылся вдали, какая-то светлая грусть прошла по душе: Тата, Тата…
* * *
Весенний солнечный день. Утро румяное. А с семи холмов московских видны голубые дали…
Мостовые московские высохли. Кое-где на дровах у сараев, в саду лежат еще кучи рыхлого снега.
У Сухаревой башни много народу - Грибной рынок. В больших бочках, стоящих на санях, привезены в Москву из деревни и сел грибы соленые: грузди, рыжики, волвянки, белянки, валуи, опята. Торговцы кучами носят на плечах сухие белые грибы, нанизанные на бечевки. В суточные щи с кислой капустой сухие грибы необходимы. А грибы маринованные - красноголовки подосиновые, березовые, опята маринованные - отдельно в банках. Хлопочут крестьяне, захватывая совками из бочек дары русские…
- Рыжики со сметаной хороши. Это тебе совсем другое - не то что социализм… - говорит приятель мой, охотник Караулов, моему племяннику-студенту.
Тот сердито, с сожалением, посмотрел на Караулова и промолчал, а потом о Караулове отзывался:
- Несознательный дурак…
* * *
Мне видно из окна моей квартиры в Сущеве, как хозяин дома, Сергей Алексеевич Сергеев, сел у подъезда на собственную пролетку с женой и поехал в ворота. Пролетка запряжена вороным. Кухарка Авдотья, посмотрев в окно, сказала:
- Говеют. Ишь, поехали. А вечор он, хозяин, эта кота, которого вы любите, драл… вот драл… Он рыбу живую в Охотном купил, а кот-то всю ее за ночь сожрал.
- Жалко, - говорю, - хорош кот…
- Я его вам принесу ужо, пусть у вас погостит. Он его драл не за рыбу - что ему рыба, он богатей. А так, со зла, из-за ее… Жена, жена, а глаза у ей с заводом… Она на всех глаза пялит. Он ее из хору взял, певунья была, она от отца-матери еще четырнадцати лет сбежала, вот что.
- Откуда это ты, Авдотья, все знаешь?
- А… откуда… оттеда. Хожу белье полоскать на Антроновы Ямы, плотомойня там. А там всё знают. Когда полоскаешь белье-то, тебе всё расскажут. Вот у нас жильцы - Гавриловы, - показала она пальцем в окно, - не говеют. Вот и ети, соседы Щегловы, - не говеют. А Бальчер, рядом живет, она и веры не нашей, а говеет. А у Хрусунова все дети, трое, не от его… Она-то говеет, строго пост держит, молока в чай ни-ни… Вот естолько не капает. Грехи… И чтó их на плотомойне - всё знают, там не спрячешься…
Солнце освещает розовым светом стену в моей комнате.
В окна виден двор, забор, за забором большой сад. Галки, покрикивая, перелетают с деревьев и вновь кучами садятся на них. Поблизости раздался благовест в церкви Пантелеймона Мученика. Как-то задумывается душа.
По всей Руси благовест… Служба неустанная, Великий пост. Покаяние в грехах… В этом величие и глубокое, и нужное. А природа оживает в весне, сулит радости жизни. Может быть, придет счастье, и блеснет прекрасная любовь. Может быть, пройдут обман и ложь. Как прекрасно солнце весны. А колокол гудит, зовет: иди, молись, грешный человек…
* * *
В комнату ко мне вошел Василий Княжев - рыболов-приятель.
- Вот погода… Эх, весна, - сказал Василий с приветом. - Теперь дома не усидеть нипочем. Поедемте в Перервы, на плотину, аль в Дубровицы, оттаяло по краям у реки. Андрей Иванович Бартельс сказывал: плотву крупную наловили да двух судаков взяли.
- А ты где был, Василий, давно тебя не видал.
- Я теперь не в городе, - отвечает Василий. - Чего тут… Теперь я в Царицыне, в павильоне рыболовного общества, у сторожа там живу. Ну, и видать - кто есть охотник аль рыболов настоящий. Приедет туда, просто так приедет. Не ловить - ловить рано, - а уж нетерпение в ём сидит. Хоть поглядеть, как пруды тают. Края уж пообложились от льду. Ну, тоже чай пьют в павильоне, разговоры разговаривают. Вот Поплавский, знаете его, так он Плану говорил, что самый что ни на есть грех большой - это природу забыть. То есть это самое - вот реку, пруды, лес, значит, луга, травку, солнце. Кто это, значит, забыл - шабаш. Значит, тот больше не человек. Ежели это самое он забыл, значит, у его в голове одна чертова зачинается. У одного машины разные выдумывать, у другого - как кажинного человека сделать на свой лад. Значит, как знаешь, поворачивать его и как ему жить надо. Вот и от етого самого начинается чепуха, спор, драка. Для таких нет ни утра ясного, ни солнца красного. Только заботы начальством стать, чтоб всем управлять. Это самое заводится в тех, кого солнце, свет Божий не веселит. Ну, а План пить здоров - смеется над им, над Поплавским, - ведь План - машинист. "Хорошо, - говорит, - верно это все. Но тоже, - говорит, - неплохо дернуть рюмку эдак после работы да закусить белорыбицей со свежим огурчиком да с редиской. Да еще скажу - с бабой веселой вертуна завертывать… Это хорошо, да, может, по-твоему, оно и грех". Вот они спорили до чего. Сердил он шибко Поплавского. Поплавский говорит: "Природа, вот пруд этот, весна, солнце…" А План: "Баба, - говорит, - первое дело… И вот рюмка березовой или полынная водка - второе. Да закуска нужна - икра или семга…" Вот План-то Поплавского и угостил пашкетом рыбным, пашкет хорош, и я ел. Только Поплавский и увидал коробку от пашкета. А на ём написано - пашкет, значит, из дичи… Вот что. Тот ему так-то и так. "Ты, - говорит, - меня в посту Великом опоганил, скоромного я теперь наелся…" А тот, План-то, смеется. Вот до чего поругались, беда.
* * *
Поздний весенний вечер.
У большой деревянной плотины на реке Василий и я ставим донные удочки там, где падает с плотины вода. За омутом, наполовину покрытым полыньей тающего льда, виден ольховый мутный лес, и ели темными пятнами выделяются среди седой ольхи.
Темная вода у берега, и наши удочки, воткнутые в берег, с привязанными наверху бубенцами на леске, выделяются на темной воде. На потухшем вечернем небе, как круглый щит, показался красный месяц.
Внизу на удочке зазвенел бубенчик, и Василий быстро побежал по бережку. Подойдя к нему, я увидал, как он снимает с крючка большого темного налима, который вертится в его руках. Василий молча посмотрел на меня, важно, и опустил садок с налимом в реку, привязав сетку за сучок ольхового куста. Мы оба тихо сели на бережку. Василий закурил папиросу, я тоже. На плотину пришел мельник. Облокотившись, смотрел на нас.
- Эку рыбину-то вы поймали, налим… Нешто его едят?
- А как же, - сказал я.
- Не-е… Это ведь не рыба, у его чешуи нету, он гладкой. А вы православные?
- Православные.
- Мы не едим. Православные то есть. Я ведь тверской, у нас никто не съест. Чего ж, он чисто черт…
- Да что вы, это самая лучшая, самая вкусная рыба.
- Ну какая это рыба. Какая рыба тут: трава и трава. Скусу нет. Осетрина, севрюга - вот рыба, а это што… Этого-то налима съесть грех. У нас одна съела баба его, а у ей язык по пояс и вырос… Ведь это што. Мужнина жена. Вот тот тосковал, убивался, никак его назад-то не засунешь - велик больно. Как быть женщине, подумайте, ведь в ей, в женщине-то, красота должна заложена быть, а куда она с язычищем-то этаким… Вот ведь што налим-то етот.
- Это вот месяц вышел ни к чему, - сказал Василий, - помешает ловить. Не любит налим месяца.
- Хорошая будет ночь, - говорю я, - эдакая красота - весенняя ночь и тепло…
- Да… - говорит Василий, - хорошо… Вот хоша месяц взять, а к чему он, чего от его есть? Ну, солнце… Вся жисть от его идет, от солнца. А месяц на что?
- Месяц, Василий, тоже нужен. Есть в нем что-то. Душе он говорит. Песни-то про месяц ведь все поют. Колдун он: человека все куда-то зовет, любовь он зовет в человеке. Он чувство дает такое, которое купить нельзя… Понимаешь?
Василий помолчал, закурил. Потом сказал:
- Это вы верно. Месяц зовет…