Мы с ним пошли ночью к кузнецу, разбудили. Кузнец достал небольшой окорок, который висел у него снаружи сакли под навесом. Окорок был маленький, сухой, как камень.
- Хорош… - сказал хозяин, отрезал кинжалом тонкий кусок и дал попробовать.
Окорок был особенного вкуса. Нигде, никогда я не ел такой ветчины. Она была прозрачна, как янтарь. Начальник станции поставил на стол чихирь, вино, шамаю, лук, приготовил шашлык, а слуге моему сказал:
- Поставь самовар.
Слышу - рядом - начальник станции ругательски ругает моего чеченца.
- Моя не знай самовар, - отвечает тот.
- Баран ты, чертова кукла, - кричал на него начальник станции. - Что же ты воду не налил, балда. Кас гчеби (глупый гусь) ты, сукин сын.
- Ну и слуга у вас, - сказал он мне. - Эк, дура, воду не налил в самовар. Откуда он у вас? Такая балда!
- Он хороший человек, - говорю я, - верный мой телохранитель. От разбойников меня защищает…
- Да тут у нас нет никаких разбойников и воров нет. На Кавказе народ честный. Приезжают вот сюда мошенники разные, обирают народ. А разбойников нет.
Когда сели за стол, начальник станции нарезал ветчину, подал шашлык.
Я просил его позвать моего чеченца.
Чеченец сел и робко ел лепешку, а про ветчину сказал: "Аллах не велел". Начальник станции налил ему рюмку чихаря, водки. Тот не пил.
- Вот видите, - с огорчением сказал начальник станции, - водки не пьет! Верно, Мугамет запретил вино из винограда, а водку из хлеба гонят.
- Понял? - спросил он у чеченца. - Из хлеба! Дак это не грех пить, чертово вы племя!
Чеченец послушался, выпил разом рюмку и закашлялся. Глаза у него завертелись.
- Якши? - спросил начальник станции, держа его за рукав.
- Якши, - ответил покорно слуга-чеченец. В его глазах - глазах оробелой птицы - стояли слезы.
- Никогда из них русских не выйдет, - сказал начальник станции, печально покачав головой. - Водки не пьют! Не понимают ни черта!..
"Демон"
Ночь. Мастерская на Подьяческой улице - большая, освещенная лампами. На полу декоративной мастерской лежат огромные холсты декораций. Около них стоят тазы с колерами. Я пишу долину Арагвы и ущелье. Мои этюды, написанные с натуры на Кавказе, стоят передо мной.
В углу мастерской, вдали, у печки, где согревается клей, на полу сидит мой слуга Ахмед - чеченец. Он держит на коленях опрокинутое ведро и бьет в него ладонями рук. И, закрыв глаза и качая головой, тихо поет какую-то песню, похожую на молитву муэдзина. Как это напоминает Кавказ… брега иные, далекие…
Старший мастер Василий Харитонов Белов, маляр, подает мне составленные колориты в тазах, которыми я пишу по холсту декорацию светлой Арагвы.
- Вот чудной народ эти черкесы… Поет, а что - незнамо што. Поет… А то вынет из кармана платок, постелет на пол, встанет на его на колени, руки к ухам поставит и давай молиться. Вот молится!.. Ала-мала, ала-ала, сала-мала… И чего?.. тоже по-своему. Чудно!
- Он магометанин, - говорю я, - другой веры.
- Да, - согласился Василий Харитонович. - Да, это и видать. Ну и плясать он ловок. Их ты! Вынет кинжал, воткнет, значит, в пол-то и кругом его пойдет ходом… Их, ловко! На цыпочках. Закроет глаза и запоет, незнамо што, конечно, черкес он нехрещеный… Только знаете, что он говорит, - продолжал Василий Белов. - Что, говорит, Петербург! У нас, говорит, город Тифлис лучше. У нас там, говорит, бани - майдан, прямо из горы кипяток идет, вода… А тут что у вас, говорит, и гор нет. Вот ведь врать здоров до чего…
- Нет, - говорю я, - не врет он. Верно. Вода прямо из горы, кипяток идет, верно, - говорю я.
- Ну, что вы, Кинстинтин Ликсеич? Э-э, ну!.. А кто ж ее там греет? Вы верите!.. Мало ли что он врет…
Василий Белов подошел к столу, налил себе стакан квасу и выпил залпом, вроде как с досадой.
- Экой какой народ - злющий! Ежели воевать с ими, они, ежели в плен возьмут, это самое… голову тебе кинжалом отрежут начисто…
- Еще бы! - говорю я, продолжая писать. - Это верно. Тебя, Василий, и резать-то хорошо, вот ты какой гладкий…
- Ну, вот тоже… вы скажете…
Василий не любил моих шуток. Он лихо надел картуз и вышел из мастерской.
* * *
Когда декорации были готовы, их повесили на сцене в Мариинском театре. Была назначена монтировочная репетиция, где я освещал их, а также осматривал костюмы действующих лиц и хора, сделанные по моим рисункам.
Демона пел Тартаков, а Синодала - Николай Николаевич Фигнер. И тот и другой имели свои собственные костюмы. Они не хотели надеть костюмы по моим рисункам, так как боялись, что костюмы будут декадентскими. В то время постановки мои в Императорских театрах всеми газетами почему-то назывались декадентскими. Это словечко, прибывшее из-за границы, было тогда в моде и употреблялось кстати и некстати.
В середине сентября была назначена генеральная репетиция "Демона". Приглашенной публики не было, даны были только места знакомым и родственникам участвующих артистов и хора. Тем не менее "родственников" оказалось так много, что зрительный зал Мариинского театра наполнился.
На сцене - горное ущелье. Ночь. Костюм тенора Фигнера сильно отличается от других, моих, костюмов. На голове у Фигнера огромная белая песцовая папаха; она похожа на большую муфту. На короткой белой черкеске нашито много золотой и серебряной мишуры с висящими сзади кистями, поддерживающими черную бурку. Под черкеской - голубая атласная рубаха с очень высоким воротником и блестящими пуговицами; яркие голубые шаровары с красными сапожками…
- Ну и костюм! - сказал мне директор Императорских театров Владимир Аркадьевич Теляковский.
На сцене хор поет:
Но-о-о-ченька те-е-е-мная,
Ско-о-ро прой-дет
Она…
Оркестр остановился.
Ко мне подходит барон Кусов, заведующий постановкой, и важно, строго говорит мне:
- Пожалуйте, вас требует его высочество на сцену…
Я пошел из зрительной залы за бароном Кусовым на сцену. За кулисами я увидел Фигнера, перед которым стоял великий князь Сергей Михайлович.
Когда я подошел, великий князь обратился ко мне:
- Скажите, кто это такой? - спросил он меня, показав на Фигнера.
Я как-то не ожидал такого вопроса, вернее, не понял, в чем дело, и сказал:
- Николай Николаевич Фигнер…
- Я прекрасно знаю, что это Николай Николаевич Фигнер, - сказал великий князь. - Я вас спрашиваю: кто он? То есть какой же это князь Синодал?..
- Это костюм Николая Николаевича Фигнера… Думаю, что он из кавказского магазина с Невского проспекта…
- Вот видите, ваше высочество, как изволят отвечать декаденты, - горячась, сказал Фигнер.
- Позвольте, - сказал великий князь, обратившись ко мне. - Это, значит, не ваш костюм. Отчего же вы не сделали костюма для Синодала?
- Нет, - ответил я, - я дал рисунок.
- А он готов? Покажите мне, - сказал великий князь барону Кусову. - Видите ли, - говорил великий князь, - я всю юность провел на Кавказе, и я вижу, что материи и цвета на всех других костюмах кавказские… Они говорят несколько о прежнем, хотя и не очень отдаленном времени, я уже мало встречал таких костюмов.
- Да, во времена давние была иная форма, заимствованная из Персии, - сказал я. - Но я боялся сделать очень отдаленное время, так как позднейшее было более изящно.
Барон Кусов принес и показал мой костюм князя Синодала.
- Надо его надеть на кого-нибудь, - сказал я.
Мой взгляд упал на моего слугу-чеченца. Ему велели надеть костюм. Костюм оказался ему как раз впору. Тонкая фигура чеченца была изящна.
- А зачем вы сделали откидные рукава? - спросил меня великий князь. - Это армянский фасон, у грузин не было.
- Я хотел сделать по Лермонтову… - ответил я. - "Играет ветер рукавами его чухи…" И притом у гурийцев я видел откидные рукава. А они тоже грузины. Это была смешанная мода, которая шла от армян.
- Я не поклонник декадентства, - сказал с улыбкой великий князь Фигнеру, - но должен вам сказать, что костюм ваш, Николай Николаевич, хотя и прекрасен, но несколько современен… На самом деле на Кавказе таких не носят… Уж очень много кистей мишурных… Вроде как на богатых гробах…
* * *
Фигнер все же пел в своем костюме.
После новой постановки оперы "Демон" пресса писала, что "костюм Синодала, сделанный по рисунку Коровина, - декадентский".
- Странно… - сказал директор В. А. Теляковский. - Так много говорят о постановке "Демона". А когда в прежней постановке "Демона" грузины почему-то были все в турецких фесках на головах, а горы были чуть ли не швейцарские - все молчали. А теперь все говорят и все ругают вашу постановку. Даже барон Фредерикс, и тот почему-то беспокоится… Спрашивает меня: "Неужели грузинки ходили в шароварах? Не странно ли?" - Теляковский рассмеялся. - И притом: все ругают, а театр полон…