4
Через десять минут Антон, Гришоня и Фома Прохорович появились в небольшой комнатке комсомольского бюро на втором этаже… Тут находились кузнецы Олег Дарьин и Федор Рыжухин, сменный мастер, долговязый и невозмутимый Сидор Лоза, технолог Константин Антипов в курточке с клетчатой кокеткой, наладчик Щукин… Володя Безводов, откинув назад чуб, строго оглядел членов бюро и объявил негромко и деловито:
- Начнем, пожалуй?.. Ребята, поговорим про сегодняшнюю работу нагревальщика Карнилина… Сейчас, когда мы твердо решили добиться звания передового цеха, мы не имеем права пройти мимо любого факта, который плохо отражается на работе бригады.
"Любого факта, - мысленно повторил Антон и горько улыбнулся. - Чудаки! Только бы говорить, обсуждать, прорабатывать. А что делается у меня в душе, им наплевать, честное слово! И Володя тоже заразился страстью к совещаниям. Чуть что - и сейчас же на бюро. Неужели он не понимает, что нехорошо это?.. Работа! Работа от меня не уйдет. Не тут, так в другом месте найду. А вот Люся ушла… Эх, повернуться разве и уйти? Ну их!.."
Но он не ушел, стоял, привалившись плечом к стене, сумрачно смотрел на Антипова, с надменным видом читавшего газету, на его белую и тонкую ниточку пробора, замечал затаенную улыбку Дарьина, и сердце его колотилось неудержимо. Он знал, что они сейчас начнут выпытывать его про вчерашний визит к Антипову, и чувство обиды и протеста, подступая к горлу, затрудняло дыхание.
"Нет, я им отвечу… Я им категорически запрещу соваться в мои дела", - убеждал он себя с решимостью.
Гришоня ерзал на стуле, часто мигал белесыми ресницами, незаметно дергал Антона за полу куртки:
- Сядь, сядь…
- Фома Прохорович, - обратился Безводов к кузнецу, - расскажите, пожалуйста, как все это вышло?
- Может быть, нам послушать сперва Карнилина? - осторожно вставил Антипов.
- Фома Прохорович лучше объяснит, - сказал Безводов, - ему виднее.
Кузнец помолчал, как бы восстанавливая в памяти весь рабочий день. Затем глуховато и раздельно начал говорить, но Антон прервал его.
- Погодите, Фома Прохорович, я сам скажу. - И спросил враждебно, с вызовом: - Вы хотите меня судить? За что? За то, что бригада из-за меня не дала рекордной выработки? Или, может быть, за другое? Если за другое - то я никому не позволю вмешиваться в мои дела! А если за работу, то я вам вот что скажу: я не машина - включил рубильник, перевел рычаг на цифру двести пятьдесят и - чеши! Я - человек, а у человека раз на раз не приходится.
- Вот ты и разъясни, отчего у тебя раз на раз не пришлось, - попросил Володя мягко. - Помни, что мы не обсуждать тебя собрались не ругать, а просто поговорить по-товарищески.
Антипов, ногтем мизинца почесав бровь, поучающим тоном проговорил:
- Ведь все для высокой выработки было подготовлено: металл, инструменты… Что завод сильно нуждается в деталях, ты знал. Что же тебе помешало? Давайте разберемся общими усилиями, и, может быть, мы поможем тебе. - И, не утерпев, намекнул тонко: - За воскресенье ты, кажется, отдохнул, развлекся…
- Да уж, что другое, а развлекаться он умеет, - подтвердил Дарьин, усмехаясь светлыми глазами, и прибавил с чувством превосходства: - Если ты приехал добиться чего-нибудь, то уж вкалывай, себя не жалей, сил не щади! Правда, Фома Прохорович? Я ни о чем другом не думал, когда начинал свой путь…
Боясь, что они все-таки заговорят про вчерашний вечер, Антон торопливо и резко выпалил:
- В помощи вашей я не нуждаюсь! Но если я плох как нагревальщик, то пусть Фома Прохорович исключит меня из своей бригады! Вот и все.
Никто не ожидал, что Карнилин поведет себя так запальчиво и вызывающе. Наступила неловкая пауза. Дождь за окном перестал, но ветер неустанно гнал толпы серых туч, сильно напирал в окна, отступал и снова упруго штурмовал здание.
- Ты, Антоша, не прав, - послышался глуховатый голос Фомы Прохоровича. - На походе, бывает, идет солдат в первом ряду, песню запевает, друзей веселит и вдруг - отстал. А друзья-то не пройдут ведь мимо, остановятся, спросят - в чем дело, может, ногу натер, может, заболел. А как же! Без внимания не оставят товарищи-однокашники. И мы тоже вроде как на походе. Ты отстал, и вот тебя спрашивают: почему, что случилось с храбрым бойцом, то есть с хорошим рабочим? Они, товарищи-то твои, не осудить тебя призвали, как ты думаешь, а помочь. А ты на дыбы встаешь!
Антон покорно сел рядом с Гришоней и произнес, глядя в пол:
- Я и сам не знаю, отчего у меня сегодня все из рук валилось, честное слово… Голова болит, и вообще… Думаете, хорошо мне, Фома Прохорович? Вас подвел… Я себя возненавидел…
Спустя полчаса, идя в душевую, Антон чувствовал, как в нем, остывая, оседает гнев и медленно затухает досада.
В душевой, наполненной паром, Фома Прохорович, растирая ладонью мускулистую грудь, говорил серьезно и заботливо:
- У нас, Антоша, все - в труде: в нем и правда, и слава, и все радости наши. Потрудишься хорошо, честно - и жизнь пойдет гладко; плохо работаешь - и все невзгоды на тебя наваливаются, точно черви на худосочное дерево, и не заметишь, как подточат! Да и от разных житейских, сердечных там и разных других неудач работа - первый лекарь. Я, брат, это давно понял, ты мне верь. - И, подумав немного, прибавил с сожалением: - Хотя если сердце защемлено чем, то и работа тоже на ум не пойдет… Значит, жизнь должна быть крепкой и чистой со всех сторон.
"Вылечит ли меня этот лекарь?" - мысленно спрашивал себя Антон, вставая под душ. Тонкие теплые струйки иголочками вонзаются в тело и, смывая грязь и усталость, приятно текут вниз, щекочут подошвы ног.
Через несколько минут, подняв воротник пальто, Антон задумчиво шагал по заводу, мимо лип с ощипанными ветром ветвями. Из открытых дверей корпусов вырывался ровный гул; вот из ворот сборочного цеха выкатилась только что сошедшая с конвейера машина, пробежала по двору и встала в ряд с другими, такими же зелеными, свежими, блестящими.
"Что ж, они, пожалуй, правы, - тоскливо думал Антон, идя к проходной. - Раз плохо работал, отвечай - почему? Ты не керосинку чинишь в своей квартире, а штампуешь поковки для машин. Все верно. А как они все смотрели на меня. Жалели… А Олег все усмехался. Чего это он усмехается все время?.. Хотя на его месте любой бы засмеялся. Первый кузнец! Эх, пропали у меня три года зря!.. Сколько бы сделать можно было!.. И Антипов… Тоже хорош гусь! На словах сочувствовал, а в душе-то, небось, ликовал, что сорвался я. Хозяином держался. Бровь, почесал мизинцем, будто артист… А вечер-то я ему все же испортил, увез Люсю! - Мысль эта будто обожгла опять, заставила остановиться, лоб вспотел. - Лучше бы не увозил. Хоть надежда была бы… Нет уж, лучше сразу все узнать. Когда не знаешь, страшно. А вот узнал - и еще страшнее. Пусть!.."
Антон смутно ощущал в себе потребность поделиться с кем-нибудь своим горем. Безводов был занят, Дарьин расфрантился и отправился, должно быть, на свидание, а жена сидит дома одна; да к нему и не тянуло: пожалуй, иронизировать, поучать начнет. Имя Дарьина все чаще повторялось в цехе, на заводских собраниях, в газетах. Но изо дня в день росли в Антоне настороженность к нему и неприязнь.
Гришоня убежал на занятия шахматно-шашечной секции. Антону не хотелось сидеть в пустой комнате наедине со своими мыслями, и он, выйдя из проходной, решил:
"Пойду в кино… Сколько картин пропустил. Зайду домой, переоденусь и уйду".
Он пересек сквер и, подойдя к остановке, прыгнул на подножку переполненного трамвая.
- Подвигайся! - услышал он сзади знакомый голос.
Поднявшись ступенькой выше, Антон обернулся и увидел парторга Алексея Кузьмича Фирсонова, ловко вскочившего на ходу.
- Ты что так поздно едешь, Карнилин? - поинтересовался он.
- К Безводову заходил. Прорабатывали, - неохотно улыбаясь, ответил Антон. - Поднимайтесь сюда.
- Ничего, скоро сходить.
Они спрыгнули на остановке, где вокруг высились многоэтажные заводские дома.
- Прорабатывали, говоришь? - усмехнулся Алексей Кузьмич, крупно шагая, обходя лужи с рыжими пятнами отсветов на них; при движении прорезиненный плащ на нем певуче шелестел. - Я слыхал, неважно работалось нынче. Отчего это?
Антон начал сбивчиво говорить о печах, о загрузке и выемке заготовок, а Фирсонов понял, что с парнем творится что-то неладное, - это видно было по его отчаянному взгляду, по порывистым жестам, по напряженному голосу.
- Зайдем ко мне, - неожиданно предложил Алексей Кузьмич. И, побеждая стеснительность Антона, по-свойски взял его под руку. - Идем, идем, посидишь в семье, чайку попьем.
Со стороны завода вместе с дымными облаками нахлынула осенняя мгла; густая, отсыревшая, она затопила пространство, и дома, как бы расплывшись в ней, потеряли свои очертания; вспыхивали клетки окон, заманчиво напоминая об уюте обжитых гнезд.
В передней они вытерли ноги о дерюжный половичок у порога, разделись. Вслед за Алексеем Кузьмичом Антон вошел в небольшую комнату, наполненную теплым полумраком и приглушенными звуками музыки. В углу на маленьком столике горела лампа под сиреневым абажуром, неярко освещая двух женщин, сидящих на диване; одну из них, Елизавету Дмитриевну, жену Алексея Кузьмича, старшего технолога, он видел каждый день в цехе; вторую, сидящую на диване с ногами, конструктора Татьяну Оленину, он встречал мельком, лишь на комсомольских собраниях, - конструкторское бюро находилось в стороне от их корпуса, - но память сохранила ее девически стройную фигуру, забранные наверх волосы, прикрытые цветной косынкой, и прямой строгий взгляд темных глаз.