"Чорт бы тебя взял! - мысленно ругался Антон, напрягаясь и исходя потом. - Неужели нельзя ничего придумать, чтоб полегче было?.. А то вот дергай ее, окаянную!.. Вон она завалилась и лежит, хоть разорвись тут! А ведь инженеров, техников в цехе тьма! Дать бы им кочергу в руки, пускай поковыряются, кочерга скорее заставит их пошевелить мозгами. - И, сердясь, с силой выворачивал болванку вместе с кирпичами. - А, чорт!.. Рельсы бы тут проложить, что ли?.." Вслед за тем мысль назойливо возвращалась к одному и тому же: "Люси-то нет… К чему теперь стремиться?.. После работы чем заняться? Куда пойду?.." И, позабыв о болванках, опираясь на кочергу, стоял в раздумье и глядел куда-то мимо прессов и печей, но ничего не слышал и не видел, пока Гришоня, толкнув его, не заставлял очнуться, - молот ходил вхолостую, и Фома Прохорович сердился.
Торопясь успеть за кузнецом, Антон как-то неловко, неумело взял клещами болванку, не удержав, выронил ее, и она, искрящаяся, красная, будто налитая огненной кровью, покатилась по полу к ногам Фомы Прохоровича. Тот, поспешно отступив, подхватил ее своими клещами, сунул обратно в печь, и над ухом Антона непривычно раздраженно и властно загремел голос кузнеца:
- Мы не мух давим, а детали штампуем! Понял? Работаешь, как вареный, не руки, а крюки! - Сильный, грузный, чуть ссутулившийся, он шагнул к молоту, кинув на парня гневный взгляд, губы шевелились, - видимо, он недовольно ворчал. - Давай! - крикнул кузнец.
До обеда не отковали и половины обычной дневной нормы. Фома Прохорович отшвырнул клещи, взбил на лоб очки и пошел прочь от молота, устало, стесненно, неся впереди себя отяжелевшие руки. Гришоня подбежал к Антону и участливо, ободряющее заговорил, хлопая его рукавицами:
- Ну, что ты, в самом деле, раскис? Всегда работаешь, словно забавляешься, а нынче ходишь, будто в воду опущенный. Видишь, Фома Прохорович сердится.
Подвернув форсунки, Антон убавил пламя в печи. На чумазом лице его серые глаза горели мрачноватым огнем.
- Идем подзаправимся, чудак, - уже шутливо сказал Гришоня, подталкивая его в бок. - Нагонять надо…
В это время к ним приблизился старший мастер Самылкин, за ним Володя Безводов, хмурый, удрученный неудачей товарища.
- Ты гляди у меня, парень, - строго заговорил Василий Тимофеевич, наскакивая на Антона и пытаясь сделать свое мягкое бабье лицо суровым, устрашающим. - Был ты у меня вот где, - он выхватил из нагрудного кармана халата засаленную записную книжечку и повертел ею перед носом нагревальщика, - на странице хороших, то есть на почетной. Хотел тебя на самостоятельную работу перевести, на молот поставить. А теперь вот, гляди, вычеркиваю, - он лихорадочно провел неровную жирную черту, - и заношу на страницу плохих - на "черную"! Вот, - и торопливо вывел три первые буквы его фамилии - "Кар.". - Все! Я тебя, гляди, парень, больше не знаю, не вижу, нет у меня такого на примете!.. А то я, старый дуралей, расхвастался, расхвалил… Что ты на меня уставился своими глазищами?
Прервав мастера, Володя Безводов сказал подчеркнуто официально, точно они были совсем чужими:
- Надо выправлять положение, Антон. Что же это, мы говорим о том, чтобы вывести цех на первое место, а тут комсомолец - и вдруг явился помехой в работе.
Гришоня суетился вокруг Антона нашептывая:
- Ну, ответь, скажи, что поднажмешь, выправишь дело…
Антон исподлобья глядел на возбужденного, запаренного мастера, на Безводова и молчал, хорошо понимая, что нечего возражать, когда виноват.
Вернулся Фома Прохорович, спокойный, задумчивый, легонько отстранив всех от нагревальщика, отвел его к окну, смущенно кашлянул, дернул за козырек кепки, промолвил:
- Я тут давеча накричал на тебя, Антоша, ты, брат, извини. С тобой неладное что-то приключилось, а я не спросил, да и… в работе я забывчив, не сдержался… - Помолчав, еще раз кашлянул и добавил: - С деталью нашей на конвейере зарез, вот и всполошились все. Вызывал меня начальник кузницы, выговаривал. А я редко слышу выговоры-то. Мне, старому кузнецу, коммунисту, они обидны…
Антон чувствовал, что душа его размягчилась, согретая теплом и лаской скупых, по-отечески простых слов кузнеца; ласка эта вызвала в нем ответную нежность, доверчивость, и захотелось так же просто поведать обо всем этому большому, с виду угрюмому человеку.
Сквозь незастекленные клетки окна видно было, как дождь старательно моет груды железного лома, сечет тоненькие и уже голые деревца, растекается по земле рыжими радужными потоками.
- У тебя отец где? - спросил Фома Прохорович.
- Убит в сорок четвертом году, под Будапештом.
- Так… - тяжко вздохнул кузнец. - Один, стало быть, рос? Так… - повторил он. - У меня вот тоже двоих сынов война взяла… - И медленно отошел к молоту. А Антон ощутил в себе родственную близость к нему.
Вторую половину дня Антон работал лучше, но о рекордной выработке не приходилось и думать - еле дотянули до положенной нормы.
- Не горюйте, Фома Прохорович, - с трогательной нежностью успокаивал Гришоня кузнеца, помогая ему прибираться. - В другой раз обязательно поставим рекорд, нам ведь это не впервой.
- Слабо утешаешь, Гриша, - устало усмехнулся кузнец. - От нас именно сегодня детали требовали, конвейер ждать не будет. Может быть, вторая смена наверстает за нас…
Пришла вторая смена: кузнец Камиль Саляхитдинов, молодой татарин с широкоскулым лицом; в узких прорезях острыми лезвиями сверкали хитрые и насмешливые глаза, короткая могучая шея и широкие плечи налиты буйной силой, носки ступней повернуты немного внутрь, руки, жаждущие дела, все время в беспокойстве, в движении; и нагревальщик его, Илья Сарафанов, высоченный парень с унылым лошадиным лицом и трубным голосом.
- Иду, гляжу, плакат-"молния" висит - десять метров в длину, двенадцать метров в ширину! - громко заговорил Саляхитдинов, протягивая Антону пачку с папиросами и не спуская с него острого, насмешливого взгляда. - На плакате первое слово - "Слава!" Где слава? Кому слава? Ага! Бригада Полутенина выполнила норму на двести пятьдесят процентов. Ай, как обидно, - почему не я! Закрыл глаза, ударил себя по лбу кулаком, открыл - никакого плаката нет: померещилось. Ай, рекорд! - И захохотал, обнажая множество мелких белых зубов.
Илья Сарафанов, вторя ему, бухнул как в бочку:
- Не зная броду, не суйся в воду! - А в ушах Антона деревянно отдалось: "Бу, бу, бу!.."
Привыкший к похвалам, Антон мучительно переносил упреки старшего мастера, замечания и реплики рабочих, отворачивался морщась.
Вскоре, лавируя среди молотов, прессов, печей, перепрыгивая через конвейеры, огибая груды остывающих деталей, в бригаде появился Безводов и сказал:
- Антон и ты, Гришоня, прямо отсюда, не заходя в душ, поднимитесь в комсомольское бюро. Поговорить надо. - Он повернулся к кузнецу и, понизив голос, попросил: - Хорошо бы и вы пришли, Фома Прохорович. Это ненадолго.
Сарафанов подтолкнул Антона и с несвойственной ему игривостью пробасил:
- Иди, рекордник, получай нахлобучку… - чем и вызвал в нагревальщике внезапный взрыв долго копившейся в нем ярости: рассвирепев, Антон схватил Илью за грудь, сильно толкнул его и выпалил:
- Замолчи ты, лодырь! Тебе не только нахлобучку надо дать - совсем из комсомола вышвырнуть пора. Не работаете - потолок коптите вместе со своим бригадиром! И туда же, критиковать…
Сарафанов ошеломленно глядел выпуклыми глазами, затем, придя в себя, криво закусив губу, двинулся на Антона и, не подоспей во-время Гришоня с Фомой Прохоровичем, драки бы не избежать. Разнимая их, Фома Прохорович проговорил, мрачно и укоризненно косясь на Саляхитдинова:
- Он правду вам сказал. На себя оглянитесь, - не бригада, а посмешище, для потехи в цеху. Подумали бы об этом…
Саляхитдинов, красный, зловеще поблескивая узенькими глазами, косолапо ступил к Полутенину:
- Не хочу думать! Думать не хочу, работать не хочу! Ну? В другой цех уйду, совсем уйду…
А Сарафанов пригрозил Антону:
- Я тебе попомню это… Столкнемся еще, не здесь, так в другом месте… узнаешь, как за грудки хватать.
Гришоня, отталкивая его дальше от Антона, уговаривал:
- Ну, не рычи, не рычи… Подумаешь, беда какая… обидели, младенца обидели… Стоит из-за этого нервы портить… - и двигал его все дальше, дальше, к печи, потом вздохнул сокрушенно: - Вот она, любовь-то, каким концом обернулась!..