При появлении мужчин они прервали беседу и с любопытством посмотрели на Антона, вчерашнего похитителя Люси Костроминой… Чувствуя на себе пытливые взгляды, он сконфуженно топтался у двери. Хозяин как будто забыл о нем, перекидывался короткими фразами с женой, шутил с Таней Олениной; сняв пиджак и повесив его на спинку стула, приблизился к приемнику и стал ловить другие станции.
- Что же вы стоите у порога? - сказала Елизавета Дмитриевна и встала, приглашая Антона: - Проходите, садитесь…
Таня спустила ноги на пол, сунула их в туфли, подвинулась, как бы давая ему место. Связанный ее пристальным взглядом, он робко шагнул к дивану, но Алексей Кузьмич, боясь, что женщины непременно учинят допрос по поводу вчерашнего и окончательно смутят Антона, быстро позвал, проходя в другую комнату:
- Иди сюда, Карнилин.
Антон боком проскользнул в дверь, осторожно прикрыв ее спиной, и услышал сзади, как ему показалось, насмешливо удивленный голос Олениной:
- Трудно поверить, что это он устроил набег на нашу компанию вчера…
Отделившись от женского общества, Антон сел в глубокое кресло, шумно и облегченно вздохнул.
- Как у вас хорошо, - невольно вырвалось у него.
- Вот и приходи, когда захочется, - живо отозвался Алексей Кузьмич. Он сидел напротив в таком же кресле и набивал трубку табаком. Их разделял низенький круглый столик с фарфоровой пепельницей на нем - бородатый карлик, сидящий на лапте, в зубах длинная, до полу, трубка, за спиной полый ранец для спичечной коробки; в лапоть стряхивали пепел.
Слушая нагревальщика, Фирсонов зажег спичку, раскурил трубку, встал и открыл форточку.
- Понимаете, Алексей Кузьмич, - убежденно говорил Антон, выделяя букву "о" и размеренно взмахивая рукой, - я тяну заготовку к себе, а она заваливается в ямку и не идет, а ведь жарко, лицо жжет, глазам больно смотреть, и Фома Прохорович стоит, ждет, злится - молот вхолостую ходит… Ну и сам злишься тоже, начинаешь с силой ковырять кочергой, тащить болванку, выворачивать ее вместе с кирпичами… Смотришь, и под в печи нужно заново настилать. Да и тяжело, честное слово. - Открыв подсиненные крупные белки, взглянул на Фирсонова внимательно, лицо пылало от возбуждения.
- Ну, ну, - как бы подтолкнул его Алексей Кузьмич. - А как же сделать по-другому, полегче?
- Вот я и думаю, как сделать, - парень качнулся к нему, поведал как по секрету: - Вот если бы там, в печи, железные полосы настелить, вроде рельсов, чтобы заготовка скользила по ним, как по маслу, не задерживаясь, - и провел пепельницей по лакированной крышке стола; заметив улыбку на лице Фирсонова, хмуро свел брови. - Я понимаю, что простое железо там расплавится, сгорит. Но вот если бы… - замолчал в затруднении, с сомнением следя за выражением лица парторга.
- Говори.
- Если бы оно не сгорело, тогда это было бы здорово. - Подумал и добавил неуверенно: - А что, если вместо, рельсов по поду печи трубы такие протянуть, а по ним воду пустить, они ведь тогда не сгорят, как выдумаете?
- Не сгорят, - подтвердил Алексей Кузьмич, поднялся и заходил по комнате; он знал, что многие печи именно так и оборудованы, но не сказал ему об этом, - пусть поразмыслит сам. - Знаешь что: я сведу тебя с Антиповым, ты объяснишь ему все свои соображения, он парень толковый.
Антон откинулся назад, на спинку кресла, словно на него замахнулись.
- Можно кому-нибудь другому?
Фирсонов вынул трубку изо рта.
- Почему?
Антон молчал, опустив глаза, сжав рот. Вспомнив про вчерашнее, Алексей Кузьмич рассмеялся, негромко, беззлобно, сел, навалился локтями на столик, положил трубку в пепельницу, - от нее вверх, извиваясь, побежала тоненькая струйка дыма.
- Как ты осмелился на такое, Карнилин? - спросил Алексей Кузьмич. - Пришел в чужую квартиру, увез девушку…
Крепко, до боли вцепившись пальцами в подлокотники, парень глухо и как бы с трудом вымолвил, не поднимая глаз:
- Не знаю, Алексей Кузьмич. Теперь жалею, что так вышло…
- Выходит, ум с сердцем не в ладу…
Алексей Кузьмич сосредоточенно перерубал пальцем текучую ленточку дыма над пепельницей.
На улице опять начался дождь, по стеклу резво побежали ломаные ручейки, в форточку ветер заносил освежающую водяную пыль.
Взглянув еще раз на Фирсонова, склонившегося над столом, на его приятное, хорошо выбритое, моложавое лицо, Антон почувствовал расположение к этому человеку.
- Я думал, нет на свете никого счастливее меня, честное слово… А она сказала, что не нуждается во мне, - тихо и с горечью сказал Антон.
Сквозь дверь вместе с тягучей музыкой просачивался невнятный говор женщин, короткий, приглушенный смешок; к их голосам присоединился мужской баритон - это зашел старший конструктор Иван Матвеевич Семиёнов, живущий двумя этажами ниже. Он вел себя тут как свой человек. Сейчас он принес большой пакет, с шутливым поклоном преподнес его Елизавете Дмитриевне. Таня заглянула в пакет и воскликнула обрадованно:
- Какие чудесные яблоки! Крупные…
- К Елисееву, небось, съездил. Не поленился, - сказал Иван Матвеевич и прислушался к голосам за дверью. - Кто это там?
Таня ответила шопотом:
- Вчерашний похититель Люси Костроминой.
Семиёнов удивленно приподнял брови:
- Да ну?! Любопытнейший экземпляр! Налетел, как смерч. - Он даже придвинулся к двери, прислушиваясь к разговору.
Елизавета Дмитриевна позвала пить чай.
- Идем, - отозвался Фирсонов и встал, приблизился к окну, с минуту прислушивался к накрапыванию дождя; надо было что-то сказать парню, ободрить, посоветовать.
Антон ждал.
- Смешно мне утешать тебя, Антон, - сказал он просто. - Характер твой не слабее моего, а может, сильнее, крепче, и воля, наверно, найдется, и мужская гордость, так что ты сладишь с собой и со своим сердцем. Скажу только одно: если любовь не помогает жить, работать - она недорого стоит. И еще скажу откровенно: ты лучше Люси.
- Не надо больше говорить о ней, - попросил Антон тихо и твердо.
Алексей Кузьмич уловил в его взгляде, в наклоне головы что-то решительное, волевое и в то же время чистое и одобрительно кивнул соглашаясь:
- Как дальше будешь?
- Работать буду, Алексей Кузьмич.
- Ну, это само собой. А еще?
Антон пожал плечами. Алексей Кузьмич сел, положил локти на столик, пристально вглядываясь в серьезное лицо Антона, повторил:
- Да, ты лучше ее. Но и в тебе чего-то не хватает, и, пожалуй, главного: задачи не вижу, цели. Не забывай, что ты в Москве, - это, ко многому обязывает. Не воспользоваться хоть частицей того, что накоплено здесь за многие века, - преступление. Так-то!..
Антон сосредоточенно молчал, не двигался.
Алексей Кузьмич открыл шкаф, снял с полки книжку, положил перед Антоном.
- Будет время - почитай. Только оберни ее газетой, что бы не запачкать переплета.
Антон взял книгу в руки, прочитал - Джек Лондон "Мартин Иден".
Елизавета Дмитриевна, распахнув дверь, спросила с нетерпением:
- Долго вас ждать еще?
От чая Антон отказался и поспешил уйти.
- Не хочу я, честное слово. Я в другой раз лучше… - говорил он, пятясь к двери, стесненный пристальным взглядом Тани Олениной, и ушел, позабыв, попрощаться.
Проводив нагревальщика, Алексей Кузьмич сел к столу и, пододвигая к себе стакан с чаем, отметил довольный:
- Интересный парень…
- Ну, вот и новый объект для воспитания нашелся, - заметила Елизавета Дмитриевна с мягкой иронией. - Олега Дарьина вырастил, теперь, кажется, за этого взялся…
- Куда он умчал ее, Алексей, как? Расскажи, - живо и со скрытой насмешкой спросила Таня, намекая на Люсю Костромину.
- Дело в том, Танечка, что совсем это не смешно, скорее печально, - с легким упреком сказал Алексей Кузьмич. - Ты понимаешь, что значит влюбиться впервые в жизни? И как! А та оттолкнула его. Вот он и страдает.
Склонив голову над столом, Таня медленно помешивала чай, звеня ложечкой о тонкий край стакана.
- Я не смеюсь, - сказала она вдруг изменившимся голосом. - Над такой любовью не смеются, ей - завидуют…
- Завидовать тут, я думаю, нечему, - солидно заметил Семиёнов, - а парня стоит пожалеть; ошибся адресом…
Таня и в самом деле искренне завидовала чужой любви. Судьба Тани сложилась странно, лишив ее удачи и счастья в личной жизни, как часто и непонятно почему случается с красивыми, умными и обаятельными женщинами.
В годы войны, когда Таня, дочь учительницы из волжского городка, заканчивала десятилетку, класс шефствовал над воинским госпиталем. Там она и познакомилась с молодым раненым летчиком Сергеем Олениным. Он завладел ее девическим воображением и, окончив лечение, женился на ней, увез в Москву к своей матери, заботливой старушке, души не чаявшей в своем единственном сыне. Кратковременный отпуск быстро пролетел. Таня проводила мужа в часть, не успев привыкнуть к нему как следует. Уезжая, он крепко, до боли, поцеловал ее и приказал ждать. Она ждала, но он не вернулся: в знойный июльский полдень пришло извещение о гибели Сергея Оленина.
Мать бесшумными шагами ступала по комнатам, безучастная, скорбная, сраженная горем. Она тихо, безропотно угасала на глазах Тани, как угасает догоревшая свеча. И осталась Таня одна, девочка-вдова; жила, будто затаив в себе крик отчаяния и боли. С осени она стала учиться в институте, вела себя подчеркнуто строго, чем и вызывала снисходительные улыбки подруг.
Практику Таня проходила в кузнице завода, где и подружилась с Елизаветой Дмитриевной, которая относилась к ней с материнской нежностью и вниманием. Алексей Кузьмич насмешливо-любовно именовал Таню вдовой.