"Ну что делать?" - думал он, устало свесив руки. - Надо бросить сегодня, завтра еще попробую… Пойду домой, усну". - Но не уходил. Какая-то независимая от него сила, упрямство удерживали тут; на секунду представил Дарьина, его снисходительную усмешку, его голос: "Рискованно; ногти не обломай". Это заставило собрать силы, кинуться к печи и выхватить еще одну болванку.
"Я неуверенно штампую, смелее надо, крепче", - убеждал он себя, восстанавливая в памяти приемы Дарьина, Фомы Прохоровича, их движения.
Отковал еще две детали - и испортил: у одной перекос, вторая не заполнила формы. В ярости грохнул об пол клещами, метнулся к окну, ткнулся лбом в стекло и заплакал - от ненависти к себе, к молоту, оттого, что устал, что голоден, что уже поздно - за полночь, что не удалась ни одна поковка.
И вдруг на какое-то мгновение он увидел свое село, родную избу, прудик перед окнами, высокие ветлы, густо закиданные грачиными гнездами, и себя - маленького парнишку Антошку; вот он карабкается по сучьям ветлы, все выше, выше, к гнездам, выше гнезд! Грачи всполошенно хлопают крыльями, в беспокойстве кружатся над деревьями, хрипло и надсадно кричат. А снизу доносится тревожный и в то же время ласковый голос матери: "Антошка! Антошка! Куда ты залез, бесенок? Упадешь ведь! Слезай, тебе говорят! Слышишь?".
А Антошка уже выше гнезд, деревья плавно качаются какими-то кругами, тонкие сучья гнутся; и страшно и гладко - дух захватывает! Оттуда все кажется ему маленьким: мать внизу, изба, корова; далеко видна Волга, заречный лес, в пойме люди косят траву, по реке идет буксирный пароход с баржами. Красота!..
"Антоша! - зовет мать. - Да куда же ты забрался, батюшки мои! Слезай, сынок, упадешь ведь, разобьешься! А то я отца позову".
Но голос матери заглушается грачиным криком…
…Антон очнулся, когда Василий Тимофеевич тронул его за плечо.
- Чего уткнулся в окошко! Солнышка ждешь? Оно еще по Африке, небось, гуляет - когда-то вспомнит про нашу кузницу! - Старший мастер был голосист и оживлен. - Становись скорее, я тебе подам, и домой пойдем: поздно. - Несмотря на свою тучность, мастер двигался легко, и когда у Антона опять не вышла деталь, встал сам: - Гляди, парень: металл в ручьях долго не держи, а то остынет, удары рассчитывай - где посильнее, где потише. Прицелься и - накрой. Работай!
Но предосторожности и старания не помогли Антону, и щеки старшего мастера затряслись, наливаясь краской; он всплеснул руками, закричал:
- Экий ты растяпа! Стало быть, и вправду бестолковый!
Антон не испугался и не обиделся. Он стоял, точно осененный чем-то. Глядя на разгневанного Василия Тимофеевича, на его забавно торчащий нос и короткие неустанные руки, рассмеялся тихо и просветленно.
- Плакать надо, а ты смеешься, как дурачок, - недоумевающе проворчал Самылкин и потоптался, видимо собираясь уходить.
- Погодите, дядя Вася, сейчас, - просто и убежденно сказал Антон и расправил плечи.
Василий Тимофеевич удивленно и с сомнением хмыкнул, выхватил пышущую жаром, ронявшую белые звезды заготовку. Антон быстро, точно играючи, выдал поковку, за ней вторую, третью… Старший мастер опять разразился бранью:
- Что же ты мне голову морочишь, сиротой прикидываешься! А ну, марш домой! - и на прощанье отвесил Антону дружескую оплеуху.
"Только бы не утерять, ничего не забыть из того, что сегодня понял, постиг! - думал Антон уходя.
На другой день Василий Тимофеевич встретил его известием:
- Смену походил, и хватит с тебя. В кузнецах нужда.
- Куда вы меня поставите?
- Куда поставлю, там и будешь ковать, - ответил Самылкин, и лицо его застыло в непроницаемой суровости. Тогда Антон повернулся к Полутенину и намекнул несмело:
- Привык я к этому молоту, Фома Прохорович, честное слово.
- Оставайся тут, - молвил кузнец. - Добрый час тебе! Не стесняйся, приходи, коли что…
Василий Тимофеевич мгновенно перестроился.
- Гляди, парень, куда встаешь! Цепи!..
Назначенный бригадиром, Антон с рискованным нетерпением приступил к штамповке. Ему хотелось с самого начала показать себя - вырваться в ряд с Фомой Прохоровичем, с Дарьиным. Первое время он работал осторожно, осмотрительно. Но все шло слаженно, бесперебойно, печь грела хорошо, нагревальщик действовал проворно, прессовщик ждал новых поковок, а Гришоня после Фомы Прохоровича просто скучал. Все это притупило бдительность Антона. И постепенно набирая скорость, он стал поторапливать себя и бригаду.
Прибежал Безводов. Наклонившись к уху Антона, он прокричал:
- Поздравляю с назначением! Как идут дела?
- Хорошо, - ответил Антон.
До обеда Антон отковал более половины сменного задания - признак того, что норма будет выполнена, а возможно, и перевыполнена, если даже будут работать с меньшим напряжением. Груда поковок остывала рядом на полу.
Но вот подошла девушка-контролер и сообщила с сочувствием, что в поковках тридцать процентов брака. Вслед за ней прибежал Василий Тимофеевич, красный и фыркающий, как самовар, посмотрел на Антона уничтожающе и сказал с раскаянием и досадой:
- Поспешил я с тобой. Эх, шляпа! - И, вздохнув, прибавил назидательно: - Ты гляди у меня, парень!..
Антон не слышал его, стоял ошеломленный, подавленный - он не мог понять, как все это произошло. Сразу почувствовалась тяжесть во всем теле, он обессиленно сел на железный ящик с заготовками. Через незастекленное окно приятно дул легкий морозный ветер. Не хотелось ни есть, ни двигаться…
- Я тебе говорил, что ногти пообломаешь, - так и вышло, - глумливо усмехнулся Олег Дарьин, - задержавшись возле Антона. - Это тебе не девчонок умыкать, тут сноровка требуется.
Антон подумал с тоской: "Эх, рано оторвался от Фомы Прохоровича!..".
- Что, кузнец, выходит, что до мастерства-то еще далеко? - услышал он над собой голос и открыл глаза; рядом сидел Фирсонов, его привел Гришоня. - Придется еще походить, поучиться. - Заметив во взгляде парня замешательство, Алексей Кузьмич сказал с ласковым осуждением: - А вот в панику кидаться - последнее дело. Пойми, где родилась ошибка, а поняв, впредь ее не допускай. Это будет как раз по-комсомольски. А ты голову повесил.
Гришоня присел перед Антоном на корточки, воскликнул с принужденной веселостью:
- Подумаешь - брак! С кем не случался такой конфуз, скажи? Оч-чень интересно мне знать! Ну, погнались, ну, сплоховали немножко - подумаешь!.. Это даже хорошо, что треснули по затылку: не гонись, как в сказке, за дешевизною! Настоящее-то, ой, как дорого стоит!..
- Верно, Курёнков, - подхватил Алексей Кузьмич и опять повернулся к Антону: - Ты думал только о себе - лишь бы тебе отличиться и все бы вдруг заговорили: "Ах, какой молодец! Не успел встать к молоту и уже вырвался вперед". А вышло по-другому… Ты забудь о себе, думай о кузнице. А ей надо, чтобы ты все доподлинно изучил, проверил, постиг, а там уж с чистой совестью уверенно шел вперед.
- А я думал, что дадим, как другие, сверх нормы, честное слово, - обронил Антон упавшим голосом. - И вот - на тебе! Обидно…
- Я, грешным делом, ждал такого оборота, - сказал подошедший Фома Прохорович, глядя на потерянный вид своего бывшего нагревальщика. - Уж больно ты разогнался, Антоша? Ох, думаю, запалится парень!.. Надо бы тебя остановить, подсказать, а я мимо прошел. Винюсь, брат…
Алексей Кузьмич рассмеялся:
- Как ему не запалиться - он же за тобой погнался. - Повернулся к Антону, подмигнул. - Так ведь?
- Так, - согласился Антон смущенно.
- А ты догоняй меня не торопясь, - посоветовал Фома Прохорович, присаживаясь возле него. - Я от тебя не прячусь, не бегу - догонишь. Вместе-то идти куда способнее. А спешкой, кроме беды, ничего не наживешь. С самого начала привыкнешь спешить, так все время и пойдет. Она, привычка-то, говорят, вторая натура, а чаще - дура, и не заметишь, как приучит к браку. А брак сродни только неряхам да лентяям. - Фома Прохорович взял парня под локоть. - Идем-ка, подзаправимся, а то все вкусное-то съедят, нам не оставят.
"Да, легких дел нет, - решил Антон, идя за Полутениным. - Легкое только безделье. Изучить надо все досконально. Правильно сказал Алексей Кузьмич. А пока рано думать о каком бы то ни было перевыполнении". И вспомнил Мартина Идена: "Сколько у него было неудач!".