5
Медленно и настойчиво постигал Антон нелегкое искусство ковки стали. Молот, как норовистая лошадь, порой не слушался его, как бы вставая на дыбы, металл поддавался его воле нехотя, а напряжение, сопровождавшее каждый удар, изнуряло. Мастерство давалось с трудом, и это ожесточало Антона, делало неразговорчивым, глаза его были всегда угрюмо сосредоточены, точно он, чутко прислушиваясь, вглядывался внутрь себя, и Гришоня, не любивший понурых людей, навязчиво донимал его:
- Чего ты сник, ну, чего?
Антон отстранил его:
- Отстань. На одном месте толчемся - не замечаешь?
Однажды штамповка не пошла с самого утра. А утро было морозное, ясное; сквозь закоптелые стекла пробивались лимонно-желтые лучи негреющего и какого-то косматого - в ореоле - солнца, путались в кружевном переплетении балок под крышей, растворяясь в синем чаду. Металл, точно глина, - вязкий, сырой; хотя Гришоня и смазывал усердно ручьи соляным раствором, детали прилипали то к верхнему, то к нижнему штампам, и их приходилось выковыривать. Напрягаясь, Антон озлобленно скалил зубы, тяжело дышал, раздраженно вытирал пот, который щипал глаза, часто пил газированную воду и придирался к нагревальщику:
- Перегрел?
- Нормально, - отрывисто бросал тот, заражаясь его нетерпением и горячностью.
- А я говорю, перегрел!
По корпусу двигалась группа людей в халатах. В центре ее находился пожилой приземистый человек с седыми пышными усами, чем-то напоминавший учителя Дмитрия Степановича, на голове - приплюснутая кепка, руки - в карманах халата. Вместе с ним шли директор завода, секретарь парткома, начальник цеха Костромин, Фирсонов, Володя Безводов, и сзади легко нес свое тучное тело старший мастер Самылкин.
Антон похолодел. Он мысленно молил об одном; только бы начальство, проходя мимо, не обратило на него внимания. И в ту же секунду он с ужасом увидел, как седоусый, отделившись от группы, повернул прямо к нему. Остальные остановились в проходе. Антон готов был провалиться сквозь землю, лишь бы не показывать свою работу.
Но седоусый уже стоял рядом. Как на грех, деталь предательски завязла в верхнем штампе и вместе с "бабой", остывая, назойливо маячила перед глазами - вверх-вниз, вверх-вниз, пока он не сбросил ее. Движения Антона казались неумелыми, скованными…
Седоусый выразительным кивком головы подозвал Антона к себе, наклоняясь к нему, негромко, но отчетливо спросил:
- Как фамилия? Карнилин? А звать? Ага!.. Как идут дела, Антон?
Уставший больше от переживаний, чем от самой работы, Антон неприветливо посмотрел на незнакомца и с досадой махнул рукой:
- Плохо!
- Почему?
- Не знаю. То ли штамп подсел, то ли еще что, а может, металл некачественный - заедает! Видели, небось…
Гость задумался, выпятив губы и топорща большие усы, Антон окинул взглядом цех - из-за молотов, прессов и печей испытующе следили за ним кузнецы, нагревальщики…
Седоусый попросил у Антона сначала очки, потом рукавицы. Сопровождающие его люди, стоя поодаль, заулыбались, когда он взял клещи.
- Смотри, - сказал он Антону и подал знак нагревальщику. Тот выхватил заготовку. Споро, красиво, экономно отковал седоусый несколько деталей. И странно: молот работал послушно, металл в штампах не застревал. Потом он повернулся к Антону - лицо как будто помолодело, глаза горели юношески весело, вдохновенно:
- Не заедает?
- Но вы делаете три удара! - возразил Антон. - А по технологии надо четыре.
- Технология - не путы для тебя, мешает - разорви, отбрось. Технологию делаешь ты, кузнец, и ты ее меняешь. Гляди, выискивай, пробуй! - Старик неожиданно хлопнул Антона по плечу, засмеялся простовато, по-свойски, возле глаз - мудро - лучики морщинок. - На, держи свое оружие, - сказал он, подавая очки и рукавицы. - До свидания, Антон. Работай… Молоток ходит, как часы. - Присоединился к своей группе и двинулся дальше.
Старший мастер подбежал к Антону, прокричал в ухо, торопливо и восторженно:
- Знаешь, кто с тобой разговаривал? Первый заместитель министра! Федосеев, Григорий Миронович. Из кузнецов! Читал надпись на своем молоте? Это он открыл дорогу новаторскому движению в машиностроении. Гляди, парень!.. - предупредил он и поспешил догонять ушедших.
Антон подошел к окну и замер. Что-то необычное произошло в его душе в эти короткие минуты, что-то огромное сдвинулось и переместилось. Он это чувствовал, хотя и смутно еще. Будто осенило каким-то новым светом его будущее, его судьбу. И он понял, что жить надо по-иному. А как?.. Он не мог ответить. Но знал, что по-другому, по-новому.
Усеянный черными крупицами угольной пыли снег пылал на солнце, леденил взгляд звездчатой россыпью; казалось, шагни на серебряный его наст, и он заскрипит, диковинно запоет на разные голоса.
Антон облегченно вздохнул и улыбнулся Гришоне медленно, светло, всей своей широкой щедрой душой, затем шагнул к молоту, подав знак нагревальщику.
6
Недели через две после посещения цеха заместителем министра Антон дал самую высокую выработку - сто десять процентов. Для него это была победа, тем более, что цех изо дня в день не справлялся с заданиями и Антон чувствовал себя виноватым.
Вот теперь, кажется, наступила пора заявить о своем давнишнем желании: сделать свою бригаду комсомольско-молодежной. Но не по названию, а по сущности, по делам. Новое звание бригады наложит на него новые обязанности и отнимет немало часов в его и так предельно уплотненных сутках. Но он чувствовал, что тот творческий порыв, который духовно соединяет людей в единый коллектив, все сильнее захватывает его и, независимо от его желания, влечет вперед, - невозможно отделиться от него или свернуть в сторону.
По окончании смены Антон пришел к Володе Безводову посоветоваться. Тот, ни минуты не раздумывая, выпалил:
- Ваша бригада должна быть комсомольско-молодежной! Предстоят такие дела!.. Алексей Кузьмич сказал, что пора выводить кузницу в гору, и коммунисты с комсомольцами должны идти впереди.
- Правильно! - с готовностью подхватил Гришоня и выпятил свою грудь.
- Нагревальщиком возьмете Илью Сарафанова, я с ним говорил, он согласен. Прессовщицей - Настю Дарьину, она охотно пойдет в бригаду, - диктовал Безводов, обжигая товарища горячим, воодушевленным блеском черных глаз.
- За Настю погоди решать, - вставил Гришоня. - За нее Олег решит. Она у него как по струночке ходит.
- А мы его самого заставим ходить по струночке, - бросил Володя и потащил их в комнатку старшего мастера.
Самылкин грузно и домовито восседал за столом и с усердием писал на разграфленном листке бумаги. При появлении ребят щеки его недовольно дрогнули, нагнали на переносицу мелкие морщинки, губы непримиримо поджались.
- Мы к вам, Василий Тимофеевич, - деловито сказал Безводов.
- Неужели? - насмешливо удивился тот. - А я, гляди, ребята, без вас и работать не могу, вот беда!
- Мы же по делу, - разъяснил Гришоня, садясь к столу и с любопытством заглядывая в бумаги.
- Вот хорошо! - воскликнул Самылкин, не поднимая головы. - А у меня тут, стало быть, бездельников полно, мне и невдомек…
Ребята переглянулись. Безводов сказал сдержанно и суховато:
- Мы по серьезному вопросу к вам пришли. Если не хотите разговаривать, так и скажите.
- Какой вопрос? Говорите.
-: Хотим организовать комсомольско-молодежную бригаду, - сказал Антон.
- Никаких бригад, - отрезал старший мастер. - Работайте, как работали.
- Я хочу иметь бригаду из комсомольцев. Почему не разрешаете? - спросил Антон требовательно.
Старший мастер приподнял, наконец, голову, успокоительно попросил:
- Потише, молодец. Мало ли что ты захочешь… Другие бригады ломать из-за тебя прикажешь? Не стану. И разговор, стало быть, окончен. Что уставился? Не стращай своими глазищами.
Безводов послал Гришоню за Фомой Прохоровичем, сел к столу, попробовал убедить старшего мастера.
- Уверяю вас, Василий Тимофеевич, это будет самая лучшая бригада в цехе.
- Старуха надвое сказала.
- Вот увидите!
- И глядеть не стану - не спектакль, - упрямо твердил старик. - Уходите, не мельтешите перед глазами.
Вошел Фома Прохорович, сел на лавку, осуждающе взглянул на Самылкина, склонившегося над бумагами, и густой басок его нарушил тишину:
- Зачем мешаешь ребятам, Василий? Нехорошо это…
- А ты защитник у них? Адвокат! - воскликнул старший мастер вскакивая. - Ты гляди, старик, я не посмотрю, что ты депутат и все такое. Я и тебе могу приказать: не вмешивайся.
За двадцать с лишним лет совместной работы Фома Прохорович хорошо изучил Самылкина, не обижался на его слова, на горячность и сейчас только рассмеялся и сплюнул:
- Тьфу, старый дурачина! Они же для пользы дела стараются. А ты им крылья подрезаешь…
- Сам знаю, что для пользы. Я их, подлецов, не меньше твоего люблю. Но что это такое? Чего бы они ни захотели, комсомольцы, - то вынь да положь им! Инженеров к ним приставляют, школы им подчинили. Захотели свою бригаду сколотить - пожалуйста. Не просят, а требуют! Слишком большую волю дали им.
Фома Прохорович рассмеялся:
- Завидуешь ты им, что ли?
- Может, и завидую. Мы с тобой пришли в этот цех - здесь два-три молота стояло, да и то никудышные. Все ворочали своим горбом. Много к нам инженеров прикрепляли? А им сейчас все, вся техника - ставь рекорды! - Грозно взмахнул рукой и воскликнул. - Нет, Фома, им, молодцам, легко живется, надо рогатки ставить, барьеры, - пусть преодолевают характер закаляют.
- Глупости городишь, - ухмыльнулся Полутенин, а Гришоня удивленно проговорил, приоткрыв рот и часто мигая:
- Это же реакционные идеи!..