Вот самый огромный, агрегат, умно и сложно оплетенный конвейерами, изогнутыми монорельсами со свесившимися цепями и крюками. Здесь штампуется коленчатый вал - самая громоздкая и тяжелая поковка. Подземные толчки здесь резче, явственнее, полотнища пламени от ударов захватывают пространство шире, жарче. Над массивной печью неугасимо и метельно вихрится, бьет ввысь огонь; на одном конце ее загружают длинные холодные стержни, на другом вынимают их белыми от нагрева. Двадцать крепких, плечистых парней на трех молотах и двух прессах гнут, плющат сталь: обвал, обвал! - сотрясает пол первый молот, проворные руки хватают красную глыбу, и другой молот вторит с еще большей яростью: залп, еще залп! И коленчатый вал, четко и красиво изогнутый, обрезанный под прессом, виснет на крюках, потом серый, поблекший, медленно уходит по подвесному конвейеру в отделение термической обработки.
Антон постоял тут, наблюдая слаженную, до последнего поворота рассчитанную работу кузнецов, и с неохотой побрел в бригаду Олега Дарьина.
Попав на завод, Антон надеялся, что Дарьин, как старый товарищ, поможет ему быстрее освоиться в цехе, постичь тайны профессии, и они, молодые, смекалистые, полные сил, пойдут бок о бок, поведут за собой остальных - будут советоваться, изобретать, выдумывать. И они сблизились вначале, как бы подружились: встречались в цехе, Антон часто заходил к Олегу домой.
- Самое главное в нашем деле - это не подпускать никого, не давать забегать вперед, - поучал Олег покровительственно. - Увидишь, что кто-то вырывается вперед - осади, то есть поднажми сам.
- Это что же, твоя трудовая программа? - спросил Антон.
- Можно сказать, выстраданная, - подтвердил Олег. - А как же иначе, посуди сам. Давай разберемся… Жить просто, как все, серо, ровно - неинтересно; один раз живем. Мне больше по душе другое… Вот идет, скажем, по корпусу чисто одетый человек, видно, что не наш, не заводской, поглядывает по сторонам; и я уже вижу - это газетчик, и знаю - ищет меня. Поговоришь с ним, расскажешь кое-что… Смотришь, через несколько дней в газете про тебя очерк написан или фото твое красуется… Люди смотрят, читают… Разве это плохо? Тут, брат, нет никакой подтасовки, я ведь в работе злой, ты знаешь, себя не пощажу… А если другой вырвется вперед - значит, о другом будут писать…
- А как же ты со мной-то делишься? - спросил Антон насмешливо. - А вдруг я забегу вперед?
- А я с тобой не всем делюсь, - засмеялся в ответ Олег. Но в этом шутливом ответе заключалась вся сущность Дарьина, и это Антону не понравилось.
Со временем стена отчуждения между Олегом и Антоном незаметно становилась все выше и глуше. Антон был уверен, что Дарьин преуспевает только потому, что на него устремлены взгляды других людей. Лишить его особого внимания - и он поблекнет, засохнет… Жизнь напоказ возмущала Антона больше всего. Его злило пренебрежительное отношение Олега к людям, стоящим ниже его, в частности к нему, Антону, а главное, к своей жене Насте, скромной, тихой, работящей женщине, - он как бы подчеркивал, что женился не из любви к ней, а из милости.
Поженились они полтора года назад. Олег жил в загородном бараке, в общей комнате, где помещалось человек сорок. С Настей он познакомился в цехе, когда она неделю работала в его бригаде. На него, лучшего кузнеца завода, резкого, грубоватого и от этого казавшегося смелым, она смотрела с обожанием. Ему льстило, когда она робела перед ним, почти трепетала, и понравилась ее доброта. Они встречались около года, - Олег все ждал, когда ему дадут комнату. Но дом все еще строился, а время шло. И Настя из девичьего общежития перебралась к нему. Они перенесли койку в угол, устроили из простыней нечто вроде ширмы, - хотелось иметь хоть какой-нибудь свой уголок, где можно остаться наедине.
Олег был с ней ни добр, ни ласков, ни слишком груб - безразличен. Настя присматривалась к нему ожидающим взглядом, скрывая в душе и тоску, и боль, и разочарование. Радостная семейная жизнь не получилась…
Антону всегда было немножко жаль ее; ему неловко было видеть, как она старалась угодить мужу, повиновалась не словам его, а лишь взглядам. Но иногда в глазах Насти проскальзывало что-то отчаянное, решительное, что зрело в ее душе, и думалось: вот-вот вырвется ее истошный, возмущенный крик. Неприязнь к Олегу возрастала.
Как-то вечером, подходя к Дворцу культуры, Антон увидел у входа Олега Дарьина, грубо и заносчиво кричавшего на билетершу:
- Нет у меня билета, забыл! Дарьин я, кузнец, знаете? Вон портрет мой висит, оглянитесь!
- Зачем мне ваш портрет! Билет давайте…
- Заладила одно: билет, билет. Газет в руки не берете… Ставят только таких!..
- Постыдились бы оскорблять, я вам в матери гожусь… Не мешайте проходить людям.
Антона поразило поведение Дарьина, его грубый тон.
"А ведь я тоже не отличаюсь выдержкой и вежливостью и выгляжу иногда, наверно, таким же противным", - подумал он с осуждением.
У Антона оказалось два билета. Олег прошел с ним, словно делая ему одолжение.
Дарьин любил большие получки, в работе был норовистый и непримиримый, бригаду держал в страхе, и она действовала, как заводной механизм. Один раз нагревальщик уронил раскаленную болванку прямо на педаль, молот сильно хрястнул и исковеркал лежащую на штампе поковку. Злобно оскалившись, Дарьин запустил в нагревальщика клещами, и не увернись тот за угол печи, увесистые кузнечные клещи оставили бы добрую отметину на его горбу.
- Будешь знать, как ронять!..
Сейчас, подойдя к Дарьину, Антон сказал, как бы объясняя причину своего появления в бригаде:
- В штамповщики перехожу.
- Рановато, - бросил Олег неодобрительно. - Рискованно: ногти не обломай… Я два года у печи терся, прежде чем встать к молоту.
- Тебя не поймешь, - ответил Антон. - То говорил, довольно стоять за спиной Фомы Прохоровича; сейчас говоришь - рано.
Дарьин штамповал тяжелую и сложную деталь. Антон до обеда следил за Олегом, запоминал каждое его движение: как он раскладывал и менял клещи, как поворачивал деталь в ручьях, сколько делал ударов и какой силы… А после перерыва Антон попросил:
- Дай-ка я попробую.
- А если испортишь? - придирчиво спросил Олег, с неохотой передал клещи и отступил в сторону, сухо поджав губы.
Чувствуя на себе его недружелюбный взгляд, Антон связанно, несмело повторял движения Дарьина, отковал деталь и с досадой отметил, что одна часть ее не заполнила ручья. Дарьин рванулся к нему:
- Весь металл на хвост оттянул! Не видишь!
- Вижу, - огрызнулся Антон.
Нагревальщик положил перед ним вторую заготовку. Напрягаясь, нервничая, Антон испортил и эту: теперь в другую сторону перепустил.
Дарьин грубо оттолкнул его:
- Хватит, отойди!
- Не отойду! Теперь я знаю, как надо. Теперь выйдет, честное слово! - крикнул Антон.
- За брак с меня будут высчитывать, а не с тебя, - Дарьин отнял у Антона клещи и отстранил от молота.
Но Антон не уходил: он упрямо стоял поодаль - учился.
В конце смены Олег подсчитал откованные детали и удалился, усталый и самодовольный, небрежно пригласив Антона идти домой. Но Антоном все настойчивее овладевало желание доказать Дарьину, что он сумеет управиться с этой деталью.
Цех опустел, грохот утих, за окнами белел во тьме снег. На небе, правее трубы, пылала лазоревая звезда. Морозило. В корпусе перекликались наладчики и слесари.
Отыскав десятка два заготовок, Антон остановил старшего мастера, попросил:
- Дядя Вася, я нашел несколько некачественных болванок, разрешите мне обработать их?
- Что за новости? Ступай домой…
- Дарьин-то не дал мне… - пожаловался Антон.
- Не дал? Ах, сатана! - вскричал Василий Тимофеевич, и Антон не понял, восхищается он им или осуждает. - Вот так дружка ты заимел! - Сняв кепку, погладил бритый череп, из-под ладони испытующе покосился на парня, сжалился: - Ладно, только зря не бухай. Я подойду после…
Антон подождал, пока нагреется металл, пустил молот, вынул заготовку, аккуратно положил на штамп и нажал педаль. Гулко разнеслись по корпусам пять одиноких ударов. Поковка не получилась.
"А вот сейчас выйдет. Должно выйти!" - убеждал себя Антон.
Выкатил кочережкой вторую, подхватил клещами, понес, положил, надавив педаль, ударил раз, остановился, обследовал, поправил в ручье, ударил еще раз, опять взглянул, опять поправил. Но и эта деталь не вышла, - металл не заполнил формы; откинув в сторону поковку, Антон опять упрямо повторил: "Врешь. Выйдешь! Сейчас обязательно выйдет. Эта наверняка получится".
Достал из печи третью заготовку, с надеждой опустил на штамп, и вспышка озарила его беспокойное, как будто похудевшее лицо, сосредоточенные, немигающие глаза. Опять брак!
"Что такое?!" - подумал он тоскливо и огляделся: в корпусе было тихо, пустынно, полутемно; приподнятое вначале настроение угасало. Не вышли четвертая, пятая и шестая поковки. Антон отшвыривал их рывками, с досадой, переводил дыхание и опять поворачивался к печи, брался за кочергу. Он вытягивал новую болванку, зажимал ее клещами, - она притягивала его взгляд слепящими, переливающимися, какими-то чарующими тонами, - и с мольбой и отчаянием шептал, точно в этом искрящемся куске металла заключалась его судьба, его счастье:
- Выйди!.. Пожалуйста!.. Хоть один раз!.. Голубушка!..
Но сталь мстительно кидала в лицо ему раскаленные брызги, шипела, меркла, не покорялась - коробилась, перекашиваясь. Антон обливался потом, каждая заготовка вытягивала силы, опустошала; у него кружилась голова, слабели ноги, и полночная тишина гнетуще давила на плечи.